Мы уедем

— Вань, нас не любят — на холодных кирпичах где-то на горе среди леса сидеть сейчас до жути комфортно, потому что с Ванечкой рядом. — Да Серёж, знаю, — знает — правда, ведь каждому мужику на улице нужно крикнуть в спину «Пидоры!» или еще какое-нибудь оскорбление, от которого у Вани на спине мурашки будут, а у Серёжи злость где-то в желудке. Рука в руке — лучшее ощущение, только приятнее будет яблочный вкус на губах, на Серёжиных или Ваниных губах, яблочный сидр, купленый в магазине какой-то женщиной по хорошей просьбе, подросткам бы не продали. Это место они считают своим, и всё равно что рядом где-то в глубине леса, где-то возле ступеней, поломанных могут парочки противные трахаться, с их места хорошо видно город, какую-то его часть. Именно тут они впервые поцеловались, именно тут Ваня впервые напился потом, когда назад шли по эти ступенькам корявым, Ваня чуть четыре раза не грохнулся куда-то вниз, ко всем осколкам бутылок, возможно упаковок от презервативов, возможно кровавых лезвий, возможно. Но Серёжа соображал лучше и схватить вовремя успел, прекрасный человек, в одной руке была банка пива, в другой Ванина талия. Именно тут Ване признался Серёжа, с пеленой слёз на глазах, в любви безмерной и искренней, да так что Ваня сам заревел, так и сидели мерзли от ветра холодного и плакали, улыбались, тогда ещё подруга от кис-кис звучала на фоне, кажется — атмосферно. Серёжа любит в Ване улыбку лучезарную, веснушки, которые с началом лета всё больше появлялись на лице, любил руки венозные, особенно после баскетбола, кажется у Серёжи аж слюнка текла при виде горячего, влажного и розового Ванечки. Серёжа любил его футболки большие, Ваня всегда говорил, что под ней он прямо-таки рама три вандама, но Серёжа то знает под ней хоть пресс есть хорошенький, но ручки у него… тоже хорошенькие, обнимает он ими нежно очень. Серёжа любит целеустремлённость того, ее было так много, что с поддержкой Бессмертных Серёже удалось сделать пару вещей, о которых он только мечтал. Ваня добрый душой, и Пешков это безумно ценит, Ваня милый и любит целоваться по-эскимосски, с утра не сильно хочется в рот друг другу лезть, а так, счастливы и довольны все. Серёжа любит целовать Ванину шею пока тот делает чай, когда обувается на улицу, когда сидит у Серёжи за компьютером и играет, любит целовать его щеки и лоб пока тот лежит у него на коленях, Серёжа просто любит Ваню. Ваня любит Серёжины глаза, они слишком особенные, чтобы их не любить, в них хочется смотреть вечность и искать там всё больше любви, в его глазах нашел бы. В маминых не смог. Серёжа до жути любвиобилен, Ваня готов утонуть в этом чувстве, Ваня и просто готов утонуть в Серёже. Да всех бы песен и баллад о любви не хватило бы, чтобы озвучить всю его любовь. Ваня каждую частичку Серёжи любит безмерно, и нос этот его «графский», и улыбку милую, и кудри смешные, они всегда с утра торчат в разные стороны, что Ване приходится руки мочить и приглаживать. Это Серёже не нравится, как волосы торчат, Ване Серёжа в любом виде нравится, он делает как Серёже нравится. Ване нравится заботится о Серёже, от попкорна из соседнего магазина, чтоб ужастик вкуснее был, до чистки обуви, не любит голубоволосый, когда обувь грязная, а Серёжа хоть с болотом, чавкая, ходить будет, не помоет ни за что. Ваня любит подолгу руки Пешкова рассматривать, каждую венку замечать и проводить в уме линии, по которым кровь течет к сердцу, любит пальцы гладить и костяшки целовать, знает, что Серёжа такое любит, Ваня любит Серёжу так же сильно. — Серёж, ну ты бедолага, ей богу — хоть может пиво и Ваню Серёжа удержать смог, в пьяном состоянии (мама бы позавидовала), но стаканчик с кипятком выскользнул из руки легче, чем ожидалось. — Мама твоя бедолага, блять, новый взять нужно. — Э, про маму лишнее было, — нет, Ваня не как все, он на такое не обидится, хоть правды в этом достаточно. Это конечно не значит, что маму можно оскорблять кому попало. Но Серёжа и ни кто попало, а Бессмертных это за оскорбление не считает, так для полноты шутки сказать нужно. Примерно час назад у них возник гениальный план. Он заключался в том, что они должны пойти на свое коронное место и есть там Ролтон, поэтому нужно взять кипяток в ближайшей кофейне и саму лапшу. Сначала Ваня смотрел на Серёжу не понимая, шутка это или нет, потом потихоньку начал улыбаться потому что в глазах напротив было: «ВАНЬ, ДАВАЙ, НУ ПОЖАЛУЙСТА, АХУЕННО ЖЕ». Конечно, он был за, боже, тупее хрен придумаешь. Значит крутая идея. — Спасибо огромное, до свидания! — второй стаканчик кипятка куплен успешно, хоть и девушка немного с презрением на Ваню смотрела, когда отдавала второй. Ну не виноват кучерявый, что ребенок перед ним слишком медленно шел, в руках, и кошелек был, и дверь, которую он придерживал. Серёжа на это расстроился и выдал, что у Вани такого не случается, что у него руки не дырявые, на что Ваня его по голове шлепнул и дал в руки свой стаканчик, перед этим подождав, пока он всё нужное в рюкзак удобно засунет. — Пиздец, она меня чуть не съела взглядом, — чтоб дойти до места нужно через маленький лесок пройти, повезёт, если парочек не будет, а то хуже — алкашей. Через двадцать минут уже сидели, ели бедный Ролтон, Серёжа слушал, как Ваня рассказывал про новую игру класную, там что-то про космос и монстров неземных, рассказывал, что хотел бы вместе ее пройти, только выйдет вроде еще не скоро. Поиграть обязательно, если доживут. Если смотреть на мир с ясно открытыми глазами, сняв розовые очки, то намного больше увидишь. Увидишь всех противных парней, которые пытаются то ли затащить девушку к себе домой, то ли выпытать номер ее карты. Увидишь всех мамаш, для которых дети — просто игрушки, потому что не скажешь, что она очень хочет гулять с этим маленьким ребенком, какая-то тётя в телефонном разговоре намного интереснее, чем твое дитя, которое ты уже в поле зрения не видишь совсем. Увидишь всех уставших людей, которые уже пол дня продают кофе людям, которые слово «раф» впервые в жизни слышат, они уставшие только за полдня, а дома ночью их ждет в хорошем случае рыжий пушистый кот и девушка, которая успокоит и какао сделает, а в худшем, мать, что будет кричать, что денег мало, и эта работа бесполезна. Увидишь быстро идущих подростков, что выходят с метро, у каждого что не толстовка летом, то топ короткий и шрамы заметные на плечах и предплечьях, если и длинные волосы, то с плохим блондом (явно в домашних условиях), а есть и короткие, стриженные не сильно ровно и крашенные в красный, широкие штаны — это модно, только ли из-за моды они их носят? Лето, жара, кепки и панамки, лимонады холодные, книжки на лавочке, порезы на бедрах, звуки колёс велосипеда, крики бабушек, подтаявшее мороженное, потёртые кеды, влажные от поцелуев щеки, вьющиеся волосы от влаги, бычки возле урн, наушники с митски, синяя тоника в рюкзаке, целующиеся парни прямо на остановке — жизнь в городе. Какая тогда жизнь в деревне? Ваня едва помнит, давно было слишком, как бабушка с дедушкой в один год умерли так мама и продала тот дом какому-то черноволосому мужчине с семьей небольшой. Серёжа же и не хотел бы вспоминать, как жить в деревне, может бабушка его еще жива, но хотелось бы, чтобы нет. Но это только бабушка по папиной линии, мамина мама — хорошая женщина, хоть и был он у нее мало раз, в другой стране. Вот у нее он бы очень хотел жить, даже больше чем тут, ну только если Ваня захочет тоже, без друг друга они конечно проживут, но вместе то лучше. Они мечтают вдвоём сбежать подальше от городской суеты и маминых криков, от ужасных одноклассников и вонючих алкашей. Мечтают и вместе думают, что будут делать дальше если сбегут. Они хотят, чтобы все эти скучные и тупые люди не мешали жить и не командовали, это мерзко, да и вообще, ну залезет Ваня на какую-то стройку, ну разобьет Пешков бутылку об очередного Ленина, кому не всё равно? Они друг другу дороги до ужаса, они готовы и греть друг друга, когда холодно слишком, и кормить хоть с ложечки, потому что любят, и пошли все нахуй, пусть они парни, пусть любят друг друга, они тоже люди, и им заебись. Греть вот так замерзшего Ваню, который только штаны и толстовку натянул с курткой, Серёжа с ужасом послушал его тираду, что он спешил с Пешковым встретится быстрее и расстегнул куртку, запустив Ваню под нее, и обнял, поцеловав еще в щеку, а потом они пошли всё-таки к Серёже домой, чтобы согреться, всего пятнадцать минут прогулки, а Бессмертных уже вот-вот окоченеет. С ложечки кормить Ваню было довольно смешно, сначала брыкался долго, но потом сам тыкал пальцем в плечо Серёже, сидевшему на полу возле кровати к нему спиной, и рот открывал, смотря прямо в глаза Пешкову, он прям взглядом будто хотел оберечь Ванечку своего от всех бед и болезней. Вроде и этот суп не такой вкусный на самом деле, но так как Ваня с удовольствием его творение ел, аж самому захотелось, но у Вани в холодильнике было всё почти только для Вани, имбирь, мята, два лимона, овощи, кастрюля с этим супом (пока голубоволосый спал, его мама с Серёжей суп приготовили), хлеб и колбаса, имбирь и мята с лимоном в чай, бутерброды, да легкий салат. «Что ж, звучит легко» — прокрутил в голове план Серёжа и развернулся, чтобы взять нож для хлеба, а в проходе стоит Ваня, сонный как черт, и вот этот же черт у него на голове проехался на лыжах. — Вань, а ты чего встал то? Выспался? — нож остался на столе, вместе с хлебом и варенной колбасой. — Выспался, — кивнул. Футболка помята, губы еле шевелятся, поспал всего часа два, как его Серёжа покормил. — в туалет хочу… — Пешков очень напряг уши, чтобы расслышать, что он промямлил и потопал в сторону ванной комнаты. Когда голубоволосый назад пришел уже с мокрым лицом и в немного мокрой футболке, то обнаружил Серёжу с тремя бутербродами и двумя чашками чая — один мятный с плавающей зеленью, второй черный, еще и с лимоном. Видимо, один бутерброд уже съели и тот чай, который уже надпит и ближе к Серёже, явно его. — Черный твой. Окей? Ну если что, могу второй сделать, или мой пей. Ты как себя чувствуешь? — параллельно с расспросами Пешков отодвигал от себя крошки хлеба к краю стола, но не скидывая на пол. — Ты чего так, простуда, это не смертельно, я же Бессмертных, — выровнялся на стуле вдруг и улыбнулся широко. «Ну дурачок, мой видно сразу» — отпивая еще теплого чая пронеслось в голове Серёжи. — Чай нормальный, я любые пью, с лимоном даже больше хочется щас, мм боже… какой же он вкусный — хлебнув чуть остывшего чая, Ваня на лице блаженную гримасу сделал, ещё чуть-чуть и по столу расплылся бы. Ванина мама вернется только ближе к ночи, поэтому, если Ване лучше, то можно и фильм какой-нибудь посмотреть. Всё хорошо, но вот, если всё станет очень плохо, у Сережи ведь есть в папином гараже велосипед, на котором можно поехать куда угодно, куда только захочется. А захочется, ох куда-куда. Ваня сразу шутки про Дубай и Анапу пускал, что аж сам смеялся звонко и Серёже до жути смешно становилось, даже больше только от того, какой у него смех. Ну, а если говорить серьезно, то максимум бы по городу покатались, решили оба, но звучит ведь грандиозно, «Уехали в другую страну на велосипеде.» Чтобы потом журналисты в статьях писали. какие они отважные, смелые и ни в коем случае не одинокие. Не одинокие? Будут писать о них журналисты? Отважные и смелые? Что…? Ими никто не интересуется, их не приглашают в кино, они не блогеры, ну так и зачем жить?

Шу-тка.

Можно жить хотя бы, чтобы видеть спящего Ваню у тебя на коленях, или же, чтобы смотреть на Сережу, который поет что-то девчачье и слезливое, очень красиво, да и не по девчачьи совсем, мужским мягким голосом, ему можно всё, петь тоже. Можно укрывать Ваню своим пледом прямо, во время того, как мама зашла в комнату спросить, почему горит свет, можно плохо учится «ведь мы всё равно умрем» — не совсем. Можно, потому что история в жизни не пригодится, двойное оплодотворение тоже вряд ли пригодится, если не в мед поступать. Можно петь Монеточку прямо на улице, прямо возле тех же бабушек орущих, только теперь они будут орать на тебя за «Падают звёзды, ах поймать бы лишь одну…», а не на других, тебе подобных, которые окурки выкидывают прямо ей под ноги, что ж, их тоже можно понять. Им никто не рад, они целуются прямо на площади, возле того же Ленина, только другого, в очереди за капучино, слишком громко смеются в музее, переговариваются в кинотеатре, да так, что их сиденья пинают, они одеваются ярко и не невзрачно, особенно Сережа в своей розовой зипке с кислотно желтой футболкой под низом, Ваня конечно и не в неон одевается, но волосы его, нихуя себе неон, они голубые в дневном цвете, а в темноте светят по ярче уличных фонарей. Целоваться на глазах у людей довольно странно, не знаешь, что в этот раз крикнут, не знаешь, что в тебя прилетит дальше. Даже просто поцеловав Серёжу в щеку, кто-то присвистнул Ване со спины, кажется, какие-то парни с девушкой, но, повернувшись, зелёные глаза увидели только улыбки искренние, пальцы вверх от парней и «пис» от девушки, внутри было странно, но Серёжа по плечу похлопал радостно, они лишь помахали им в ответ и пошли в ту же сторону, куда шли. Это почти единичный случай, они делают это не назло и не специально, они просто проявляют любовь к друг другу, они такие же люди. В музей они ходили всего два раза, и во второй раз их чуть не выгнали, просто голубоволосый такое лицо строит, когда пытается не смеяться, что самому не взвыть со смехом сложно, было близко, снова бабка какая-то ругалась, самый великий ценитель искусства из всех. У Серёжи просто снова возник гениальный план, на этот раз это должна была быть смешная фотка, на которой Пешков «держит» сосок девушки с картины, и у него такое смешное выражение лица вышло, что даже кажется, девушки, прошедшие мимо, хихикнули с этого. А вот в кино они ходили стабильно раз в две недели, даже как-то раз пошли на фильм, перепутав название с мультиком, вот и сидели потом среди детей и их родителей, у голубоволосого тогда волосы чуть дыбом не встали от шока. Он детей не любит, а тут их пол-зала, это вот парню его на детей всё равно, заставили когда-то сидеть с малым племянником целый вечер. пока родители в ресторан ушли, «милый малый» — первые и последние слова Пешкова, в которые Ваня не поверил. В следующий раз они выбрали самый поздний сеанс, который только был, пришлось тогда по торговому центру еще два часа гулять, но Серёжа, увидев крутую электронную сигарету, захотел ее сильно. Нашел какого-то парня взрослого в очереди и попросил, чтобы тот купил эту сигарету, и сказал, что деньги даст за нее, парень этот никуда не спешил, только лишь странно ухмыльнулся Ване, заметил, что кучерявый часто в сторону голубоволосого голову поворачивает, который стоит у лавочки возле магазина. — Друг твой что-ли? — Серёжу а ж дёрнуло от мысли, если сказать, что просто друг – то корить себя будет, а если сказать, что парень – то в лицо прилетит, или минимум сигарете можно сказать бай-бай. Пиздец. — Или нравится просто? Ха. — Вот теперь, у Серёжи паника началась конкретная, аж побелел наверняка весь. — Эй, пацан, ты чего? Ты че испугался? — интонация у парня стала менее насмешливой, а теперь тревожной слегка. — Если парень твой, так и скажи, я бить тебя не собираюсь, — всё-таки на ухо шепнул, вмиг приведя кучерявого в себя. — Да… Ваня — руки подрагивали едва, но уже не так тревожно. Ваня стоит, как в воду опущенный, видно, вот будто мысли Пешкова читает. — Поздравляю, парни, — локтем с улыбкой бьет в плечо, — в наше время не все могут даже свободно за руку ходить, а вы ведь тут, — наклонился снова к уху, — целовались, я видел, спросил лишь из любопытства, извиняй. — Та ничего, — даже улыбнуться сил хватило. Парень лишь переспросил, с каким вкусом взять, обменялись деньгами и электронкой и разошлись, на прощание обменявшись и именами. — И что это чел? Нормальный? — Ваня лишь глазами волновался, его никогда так не трясет, как Пешкова, на улице было прохладно, но в ветровке Серёжиной было теплее, рука в руке, теплее в два раза. — Ага, я сначала обосрался маленьк, а потом норм всё оказалось, кстати, вкусная штука, — взяв протянутую электронку, Ваня затянулся не сильно и выдохнул в сторону, ему не впервую, просто не сильно увлекается этой темой. — Вишня. Люблю, — Серёжа потянулся забрать, но Ваня руку поднял, не давая, а в глазах зелёных азарт и… — тебя.

Любовь.

А в губы Серёжи прилетели Ванины. Возле парковки их освещал только фонарь прямо над ними, машин рядом мало, а людей ещё меньше, вдруг глаза карие снова загорелись идеей очередной, но дисплей Бессмертных показывал, что до показа всего пятнадцать минут. Катание в тележке переносится на следующий раз. Места у них в самой-самой середине, не как у парочек типичных, они и так целоваться себе позволят. Хотя, в зале столько же людей сколько и на парковке, три девушки на последнем ряду с попкорном. Не прошло и пяти минут, как голова голубоволосого приземлилась на плечо Пешкова, а еще через пять Ваня перестал мямлить что-то, только перед тем как заснуть пальцы сцепил вместе. С Ваней под боком и попкорн солёный самый вкусный, и спрайт разбавленный самый любимый. Вра-нье. Самый любимый тут только Ванечка, который кстати, сейчас проснулся под конец фильма, который никто из пятерых даже не вспомнит, и шепчет на ухо о любви безграничной и сильной. Волосы Бессмертных по-особенному красиво переливались на солнце. Такой вид Вани Пешков любит больше всего. Ради такого хочется просыпаться по утрам на полчаса раньше, чтобы обнимать его крепко, чтобы прижиматься ближе к спине, чтобы целовать его в нос, чтобы рассматривать его волосы голубые. Так вышло случайно. Они не должны были быть неоновыми, это он, когда заказывал и не прочитал, что это яркая краска, он хотел темно-синие, ну а вышло как вышло. Ваня был доволен результатом, был доволен лицом Серёжи, увидевшего его. Ване с трудом удалось уговорить маму, чтобы пойти в салон, хотелось, чтобы было как лучше, а в итоге лишился половины нервов, и плохое настроение на пару дней заработал. Только ночевка с Серёжей улучшила настроение и «воскресила» его. На ночевках, как и все, они заснули только под утро. Где-то в пол-четвертого, поставив чай горячий на стол, Серёжа вдруг на пол улёгся, и руки на груди сложил. — Ну, Серёж, не время умирать, — Ваня возле него сел и по голове стал гладить. Пешков пару часов назад в душ ходил, волосы на затылке мокроваты, челка сухая. Волосы как мочалочка, очень мягкая и пушистая, — ты чего? — Мне скучно, хочу целоваться, хочу чай и съебать отсюда, — Бессмертных кажется, что Серёжа всё время жалуется, хотя если вспомнить и его слова, тоже самое. Ужас какие недовольные — так бы сказали все кроме них. — Давай поедим и ютуб посмотрим, не грусти, я с тобой, — зеленые глаза смотрели в карие, искали там улыбку, на губах не было. Нашел. Серёжины уголки губ чуть подтянулись и глаза сверкнули немного. — Серёж, я люблю тебя — получать от Вани поцелуи приятно, когда они приземляются в губы, щеки, лоб, брови, и в нос, приятнее в сто раз. Пока что, всё хорошо, пока что, хочется жить, пока они рядом, пока они вместе, пока. А если, что-то пойдет не так, и они устанут от жизни и захотят умереть, вместе, можно и просидеть весь день у Бессмертных дома (так как мама целый день на работе), сделать пояса шахида и пойти в какой-нибудь торговый центр и устроить «легкое шоу», с примерно двухстами жертвами, в которых входят и сами Ваня с Сережей, ведь их никто не любил, их все ненавидели. Может тогда станет легче, может тогда станет спокойнее, может тогда груз спадет с плеч, и жизнь будет свободной.

Может?

Вот тогда, и начнется их совместная идеальная жизнь.