На окраинах Потсдама

Рихард живет в Потсдаме уже второй год. Он студент второкурсник одного из лучших музыкальных университетов страны. Его всегда манила жизнь в большом городе, успешная карьера и музыка. Пытливый ум, музыкальный талант и амбициозный характер всегда выделяли Круспе в школьные годы. Конечно, в Потсдамском университете уже никого таким не удивишь, но все преподаватели высоко ценили его стремления. Он был счастлив, поступив в Потсдам, хоть его и коробила мысль, что придется оставить семью в другом городе. Чтобы подбодрить сына, перед началом этого учебного года отец подарил ему небольшой домик на окраине города. Это и стало маленьким гнездышком Рихарда после года жизни в общежитие в новой самостоятельной жизни. *** POV Рихард Подъехав к месту назначения, мои родители поставили наш внедорожник на газоне чуть ли не вплотную к стене моего дома. Втроем мы разгрузили мои пожитки очень быстро. После трех месяцев каникул я был рад вернуться сюда, хотя знал, что придется выслушивать слезные прощания с родителями. — Мам, я сам могу разобрать вещи, — сказал я. Папа даже не садился. Он был готов ехать домой, так как также не любил слезных прощаний. — Дай я хотя бы постель тебе застелю, — предложила мама. — Да не нужно. Я справлюсь. Не беспокойся. — Такие вещи нельзя оттягивать целую вечность. В какой-то момент пластырь просто необходимо отодрать — больно, но потом все, и становится лучше. — Господи, мы же будем так скучать, — сказала вдруг мама, шагая через чемоданы в сторону кровати, как по минному полю. Я встал и обнял ее. Папа тоже подошел к нам, и мы сбились в кучку, как птички. Я понимал, что должен заплакать, но переполняющая радость от моей самостоятельной жизни не давала мне это сделать. — Не волнуйтесь. — Я улыбнулся. — Не первый раз уже расстаемся. Маму я рассмешил. — Не забывай принимать лекарства, — затараторила мама, тряся перед моим лицом препаратами от эпилепсии. — Только глупостей не делай, — перебил ее папа. — Окей. — Наркотики не пробуй. Не пей. Не кури, — Советует он же. Я хихикаю. Он уже отучился и на себе опробовал такие забавы, о которых я только слышал: ходил на тайные вечеринки, нагишом купался в озере (и вечно сокрушался по поводу того, что рядом были одни пацаны), плюс наркотики, бухло, курево. Курить он потом долго не мог бросить, но теперь те лихие времена остались далеко позади. — Я тебя люблю, — выпалили они одновременно. Не сказать этого было нельзя, но мне стало жутко неловко — все равно, что смотреть, как дедушка целует бабушку. — И я вас люблю. Я буду звонить каждое воскресенье. Они снова обняли меня — сначала мама, потом папа, — и на этом мы распрощались. Я выглянул в окно и проводил взглядом джип, уезжавший от дома по петляющей дороге. Мне, наверное, следовало бы испытывать какую-нибудь сопливую сентиментальную грусть. Но я больше думал о том, как пройдет этот год. За неделю до этого, мама настояла на том, чтобы я сдружился хоть с кем-то хотя бы на втором курсе. Попав в новый коллектив, я понял, что очень стесняюсь. В первую очередь своего недуга. Эпилепсию мне диагностировали лет в 10, и мне пришлось принимать препараты. От некоторых из них клонило в сон, и частенько я засыпал прямо перед преподавателями. Но зато приступы свелись почти к минимуму. — Пригласи кого-нибудь в гости, — твердила мне мама. — У тебя же теперь свой дом. Ничего хорошего я от этого мероприятия не ждал — и это еще очень мягко сказано. Но сегодня все равно решил пригласить своих «университетских друзей», то есть зануд, которые тусовались со мной на вокале, и нескольких студентов отщепенцев, с которыми общественная необходимость заставляла меня сидеть в столовке нашего университета. Нормальных ребят я даже звать не стал, потому что знал, что они не придут. Они любили другие развлечения — клубы, море алкоголя, полуголые танцующие девушки и тому подобное. А в своем доме я мог им предложить только чай и телевизор с приставкой. *** Первым на мою «вечеринку» постучал Флаке. Мне он нравился и можно сказать, что он был моим лучшим другом. На нем, как и обычно, была клетчатая рубашка, шерстяная жилетка поверх нее, выглаженные брюки и несуразные очки. Флаке можно назвать типичным ботаником, но мне он всегда казался милым и смешным, немного занудным, любящим рассуждать на глобальные темы. Благодаря своей доброте и готовности помогать, он обзавелся большим количеством друзей. В том числе и такими, кто совсем не подходили ему по типажу. И я был очень удивлен тому, что пришел не один, а притащил с собой этих самых друзей, которые выглядывали у него из-за плеча. Первым за ним стоял Шнайдер. Самый богатенький парень на нашем факультете, если не во всем университете. Личность известная своей болтливостью и деньгами. Этим летом родители купили огромный пентхаус в центре города, а также у него есть личный ауди и дорогие часы. Его джинсы стоят дороже моего компьютера, в кафе он оставляет на чай больше, нежели мне дают на карманные расходы в неделю. По неподтвержденным данным, у него есть не только деньги, но и мозги и сердце. Но эти данные мне пока не удалось проверить. Я с ним почти не общался, хотя и сидел с ним за одной партой на сольфеджио. Следом за Кристофом шел Тилль. Он главный альфонс школы. Это хорошо одетый, приятно пахнущий и красиво говорящий юноша, который, конечно, сначала пообещает даме верность, спокойствие и стабильность. Но всем известно, что в первую очередь он влюблён в себя, поэтому долгие отношения у него не клеятся. И в последнее время он часто флиртует без особого подтекста и желания серьезных отношений. Кроме занятий, я с ним пересекался только на нескольких студенческих вечеринках, где он пытался меня напоить и познакомить с девушкой, которая в итоге оказалась проституткой. После этого я отношусь к нему с настороженностью. Последним заходит Олли. Не самый прилежный студент, и на девчонок ему всегда было все равно. У него нет дорогой тачки и крутых часов. А еще он плевал на все это с высокой колокольни. Но я никогда не считал его чёрствым, как сухарь. Просто ему всегда на все положить — на то, как он учится, что ест и с кем спит. Лишних эмоций он не проявляет, лишних движений не совершает. Олли всегда умел и любил быть незаметным, но при этом незаменимым. Он приносит кофе своим друзьям, со сломанными инструментами все идут в нему, а такой чудесной игры на гитаре я не слышал еще ни от кого. Именно он однажды научил меня играть на бас-гитаре. Так что можно сказать, что Олли — это дзен. Вся эта честная компания начинает неуверенно толкаться у меня в прихожей, ожидая дальнейшего приглашения, а я в этот момент сам сгораю от нерешительности. — Не ожидал, что вас будет так много, — признаюсь я, решив нарушить молчание. — Это Флаке предложил, — улыбается во все 32 Олли. — Сказал, что у тебя круто. Они все дружно проходят дальше и оглядываются. Олли и Шнай с интересом, Флаке с настороженностью, а Шнай с легким разочарованием. Я провожу им краткий экскурс по своей квартире и имеющихся в ней развлечениях. К моему разочарованию, мой дом, который до этого я считал весьма неплохим, показался мне очень скучным, особенно для такой компании. Но парни остались довольны, их заинтересовала приставка, небольшая студия и моя коллекция гитар. Даже Шнайдер, привыкший к люксу, остановился возле моей любимой гитары Gibson и разглядывал ее с уважением. — Не дурно, — подытожил он, отойдя от гитары. Дальше мы потрепались и музыке, искусстве девчонках и разных новинках. Я был удивлен тому, что ребята оказались гораздо приятнее, чем казались мне ранее. Вдруг Тилль достал из-за пазухи бутылку. Наклейка на ней от сока, но внутри явно что-то другое. Что-то мутное и даже немного вязкое. — Угощайтесь, — Говорит он, держа бутылку, словно лучшее отечественное достижение. Судя по тому, что удивился только я, то данная презентация предназначалась для меня. — А что внутри? — недоверчиво уточняю я. — Спирт, разведенный с хвойной настойкой. Выпей, а то уже завтра начинается учеба и не до того будет. Я улыбаюсь. Тилль достает бумажные стаканчики. Флаке их тут же подхватывает и разливает содержимое бутылки. Перед тем, как выпить, я решаю внюхаться. Не скажу, что не доверяю его стряпне, но после случая в клубе перестраховаться все-таки стоит. Не очень хотелось бы проснуться без памяти где-нибудь в канаве с очередной проституткой. — Все еще не доверяешь? — иронично спрашивает Тилль, наклоняясь ко мне. — Не волнуйся, если бы хотели тебя напоить, то сделали это более красиво. — О спасибо, — говорю я ему. — Век буду помнить твою доброту. Мы все смеемся и треплемся дальше. Олли параллельно листает журнал, подвернувшийся под руку, который оставили мои родители. Со скучающим видом он перелистывает страницы и останавливается на предпоследней. Читает он ее внимательно и сосредоточенно, словно там написана та самая истина, которую он стремился познать всю жизнь. — Что там? — с любопытством заглядывает ему через плечо Флаке. — Опять загадочная смерть. На этот раз сантехника, — не отрываясь от страницы, говорит Олли. — Умер у себя в кровати. — Опять? — ахают все парни хором, а я лишь перевожу удивленный взгляд с одного на другого и совсем не понимаю, о чем идет речь. — Значит, он снова в деле, — констатирует Тилль. — А я так и знал, что он не остановится, — подхватывает Олли. — А я лично в него не верю, — добавляет Флаке. — О ком вы? — не сдерживаюсь я, решая прервать их поднявшийся шум. Парни уставились на меня удивленными глазами. — Стервятник, — поясняет мне Флаке. — Неужели ты ничего о нем не слышал? Я отрицательно мотаю головой, чувствуя себя полным придурком. Я совсем не смотрел телевизор и не читал газет, даже не имел друзей, которые могли мне об этом рассказать. Шнай разочарованно вздыхает, подсаживается ко мне ближе и говорит: — Сейчас я тебе расскажу… — В одном предложении! — вскинулся Тилль. — Это приказ. — Как так? — возмутился Шнай. — Опомнись, Тилль! Рихард останется не просвещён! На Тилля эта угроза не подействовала. Он буравил Шная взглядом надзирателя. — Ладно, — угрожающе протянул Шнай. — Так уж и быть, — Он расчистил вокруг себя место, как будто собираясь взлететь, сел прямо, откашлялся и сказал: — Слушай, Рихард, и мотай на ус правду о Стервятнике, которого, ты, на удивление, не знаешь, и который в последнее время ведет себя не лучшим образом, позволяя себе многое, чего не позволял раньше, хотя раньше — понятие растяжимое. Мы здесь совсем недолго и знать не знаем, как он вел себя здесь раньше. Или там, где он был, когда его не было здесь. Он — человек настолько далекий от всех нас, насквозь пропитанный никому не известными принципами и идеями. Он явно человек, решивший поиграть в Бога столь странным методом, хотя, возможно, он просто больной или жаждет покоя и тишины без маргиналов, но в таком случае проще было бы решить эту проблему перемещением своего тела в другой город или специализированное учреждение. Это, несомненно, способствовало бы самопознанию и очищению духа, а также погружению в более высокие материи, да и просто развитию философского склада ума. Но нет, ему нужно совершить нечто громогласное и сокрушительное, поднять шумиху вокруг свой загадочной персоны, потешить множество своих отклонений, а в том, что он личность глубоко больная, не возникает сомнений, достаточно взглянуть на его мистические убийства, а в особенности на количество убитых. Он забирает жизнь людей, хотя черт его знает, невинны ли убитые на самом деле. Он неуловимый, словно орел в небесах, невидимый, словно дуновение ветра, а еще он чертов гений. И именно поэтому он до сих пор не пойман. Но кто знает, кем окажется его следующая жертва? Может, кто-то из нас, а может моя бабушка? Шнай умолк и с достоинством кивнул Тиллю: — Я почти уложился. В комнате стояла мертвая тишина. Даже звуки компьютерной игры удивительным образом выключились. Могло показаться, что все это время Шнай читал мощнейшее заклинание по успокоению окружающих. Олли сидел с обнимку с банкой пива и раскачивался. Флаке привалился к спинке кресла и закрыл глаза. Тилль уставился на свою зажжённую сигарету, явно забыв, что очень хотел покурить. Когда я окончательно уверился, что всех вокруг заколдовали, Флаке очнулся и, сонно моргая, перевел: — Кристоф имел в виду, что этот убийца уже год терроризирует наш город. Убивает сомнительных личностей никому неизвестным способом. Люди бояться, полиция ничего не может предпринять, а этот парень, кажется, получает от этого удовольствие. — Протестую! — возмутился Шнай. — Я выражался доступно, а главное — очень образно. Резюмировать такую речь, по-моему, преступление. — Да, — согласился Флаке. — Но, может, Рихарда с непривычки слегка оглушило, и он не смог ее оценить. Олли перестал раскачиваться и удивленно заглянул в банку, которую все это время обнимал. — А нельзя ли, — спросил он, — в следующий раз ограничить это чудовище количеством слов, а не предложений? — Нельзя! — Шнай выпрямился. — Сам подумай, сколько раз и в скольких вариантах можно повторить одно и то же слово. Мы все об этом подумали и дружно застонали. Шнай посмотрел на нас с видом великого актера, принимающего аплодисменты. Дальше я почти не пил и не ел. Меня встревожила информация об этом преступнике. Не то, чтобы я успел стать маргиналом, да и убивать меня было, вроде как, не за что, но все равно меня это беспокоило. Я ощущал себя в центре событий, о которых имел очень смутное представление, а вернее — никакого, и это мне тоже не нравилось. Черт знает что может прийти в голову этому психу, особенно умному психу, коим являлся этот головорез. С этими тяжелыми мыслями я досидел до конца нашей встречи и в 23:30 проводил гостей. — До встречи завтра в университете, — махнули они мне на прощание. Я проводил их с улыбкой и пониманием того, что у меня, наконец, появились друзья. Этим нужно порадовать родителей. Естественно, промолчав про загадочные смерти. Шнай известный болтун и любит из всего устраивать шоу. Может, он просто услышал чьи-то байки и распустил их еще больше. Всем эти шоу интересны и никому не страшно. Кроме меня. Мне его история совсем не понравилась.