Плеск воды

Тихим плеском воды, тяжелыми каплями, правда бьет, как ни отворачивайся. Кокоми, а тогда еще имя было иным, зажимает ладонями рот, качает головой. Не знать правду было легче, божественный свет влек ее, поселял в груди надежду и дарил приторно сладкое тепло неведения. Жить без веры в Энканомии сложно, больно и совсем уж отчаянно. И что делать ей теперь, лишившись ядовитой пилюли? Словно из тихого темного омута с подогретой водой ее выплеснуло в открытый океан, где с волнами не совладать, и они царапают, толкают, бьют с ледяным равнодушием. Кокоми ходит в библиотеке по кругу, а ладоней от губ не отнимает. Кажется, вот-вот сорвется крик, но нельзя, ее услышат, и правду выпытают, а она еще не решила, что с ней делать. Потертая обложка, шершавые страницы, запах неизведанного. Чернила, словно капли крови невинных. Запретные книги нельзя читать. Это преступление. Нет, не так, теперь она знает. Верить правящей верхушке — вот истинное преступление. Крошечные осколки сложились в полноценную картину. Ее больше не разбить, такой перед глазами и останется навеки со всеми ужасами, болью и лицемерием. Божество — лишь бездушное изобретение талантливого ученого. Неизбежная жертва — плод жадности и предусмотрительной жестокости. Те, кому нужна власть, не готовы делиться и рисковать. Те, кто хотят править, желают лишь пустую куклу. Смерть за смертью, невинные дети, которые верили и слушали взрослых. Слишком сострадательна — говорили ей когда-то, и Кокоми пропускает их боль через себя. Такая юная, такая хрупкая, такая чувствительная, нельзя было ей прикасаться к запрещенным книгам, нельзя было ставить под сомнение правду, ведь она — из числа аристократов, она — из тех, кто творил несправедливую жестокость. И как жить с этим теперь? Глаза ее долго еще ничего не видят из-за слез. Она не может, не способна, ей не хватит сил, но она тянет руку до последнего, словно тот, кто уже идет ко дну, все еще надеется ухватить рукой солнечный луч. *** Кокоми просыпается среди ночи от сильного, болезненного и очень глубокого сна. Подушка мокрая, приходится отереть щеки. Но с тяжестью в груди не сделать ничего, она всегда сопровождает подобные видения. Накинув на плечи легкое покрывало, она бледным призраком бредет к окну — туда, откуда открывается вид на черную бездну в воде. «Мне нельзя в Энканомию», — знала она всегда, и послушно следовала правилу. Слишком слабая, слишком важная для своего народа, слишком много дел здесь, на Ватацуми… Слишком больно было умирать там, внизу, она не желала больше оказываться под лучами лже-светила, лже-божества. Воспоминания о прошлой жизни — как лунные блики на черной воде. Их не поймать в кулак, приходят внезапно, и можно лишь наблюдать, анализировать, думать. Там, столетия назад, сделать ничего не смогла, оказалась смятым цветком, не сумевшим защитить правду. Ни власти ее, ни сил, ни напора не хватило, чтобы повлиять на справедливость. Погибла жестоко и бессмысленно — так считали все, кто ее окружал. Но здесь, переродившись дочерью Ватацуми, она — Божественная Жрица. Наделена властью самолично править тем, что осталось от народа, жившего когда-то под холодными лучами белой ночи. Такая юная, такая хрупкая, такая чувствительная, разве не защитит она теперь правду? — Я боролась, — тихо шепчут губы, — в этот раз у меня были силы. Я сделала много… я и мои друзья. Сыновья Ватацуми — сильные воины, генералы войска — достойные люди. Мы не совершили той же ошибки. Я смогла наконец сражаться за то, что считаю правдой. Разве не поэтому ей удалось вспомнить все то, что она пережила когда-то давно? Кокоми наконец может быть спокойной.