Эмоции на кончиках пальцев

      Багряный закат сегодня был непередаваемо красив. Он отражался в водной глади широкими мазками алых и пурпурных оттенков. Ацуши любовался этой красотой, сидя у побережья до тех пор, пока легкий морской бриз не обратился прохладными цепкими пальчиками, что так и норовили заползти под одежду и оставить свои морозные отпечатки. С лёгкой ноткой горечи он покидал побережье.       По пути сюда Ацуши заметил ресторанчик. Он не был похож на кафе под их агентством, но и не имел вид чего-то столь недостижимого для Ацуши и его финансов. Ресторан был светлым и просторным, пастельные оттенки успокаивали, а общая атмосфера покоя, кажется, просачивалась сквозь створки дверей и зазывала. К слову, там играла ненавязчивая классическая музыка, что так нравилась ему, и он не смог отказать себе в удовольствии пройтись этим же путём и обратно.       Картина, которую он застал, заставила его остановиться напротив распахнутого окна, из которого лилась мелодия, не сравнимая с тем, что он слышал ранее. Ацуши не смел лишний раз вздыхать, боясь, что это наваждение рассеется и обратится обычной льющейся музыкой, но нет. Нет, мелодия лишь набирала обороты, и Ацуши начал судорожно водить глазами по залу в поисках источника звука.       То был юноша, чьи рыжие пряди волос были окрашены цветом сегодняшнего заката. Он источал что-то сродни грусти, но это чувство не тяготило его, а окутывало тёплом, заставляя желать большего. Тянуться к большему. Он добровольно погружался в омут смутной печали.

***

      Пальцы юноши ловко перескакивают с клавиши на клавишу, ноты переливаются одна за другой, сплетаются и взмывают в небо непередаваемо красивой мелодией. Юноша, сидящий за фортепиано то склоняется ближе к инструменту, то отдаляется, но глаза держит сомкнутыми, а губы то поджатыми, то чуть приоткрытыми, словно нашёптывающими что-то сквозь мелодию, вплетая свой шёпот в чувственный голос фортепиано. Мелодия покачивается, как опавший кленовый лист на водной глади. После резко взмыв ввысь, лист был подхвачен порывом осеннего ветра. И словно вторя этому порыву, спина пианиста натягивается струной. Следом так же стремительно затухает и перекатывается шёпотом по просторной зале. Пианист низко склоняется над инструментом, словно боясь упустить хоть звук, и завершает пляску пальцев по гладкой поверхности клавиш. Пряди волос, что огненным потоком, вторя мелодии, сначала вспыхнули, теперь рассыпались по плечам пианиста.       Юноша, все ещё склонённый, наклоняется ещё ниже и почти касается лбом инструмента, выдыхает и расслабляет плечи так, будто через касания к клавишам его чувства перетекали к инструменту. Разделяя их, проживая их, сплетаясь так тесно с его душой, что стоило мелодии утихнуть, что-то в нём оборвалось. Но мгновение, наполненное этой магией, исчезает. Он расправляет плечи и садится прямо, волосы оказываются откинутыми за спину, а глаза, что до этого были закрыты, распахиваются.       Голубые глаза, что отражают в себе кристально чистое, безоблачное небо, пристально смотрят в аметриновые глаза свидетеля своего откровения.