Высота меня и тебя

"Скоро мы вылетаем из Сингапура в Осаку, Япония. Пожалуйста, посмотрите, как наши стюардессы..." Атсуму должен был слушать. Бортпроводники рассказывают о мерах безопасности: спасательные жилеты, выходы и многое другое. Прямо сейчас они объясняют, как пользоваться кислородными масками, и это довольно иронично, учитывая, как у мужчины рядом с ним перехватило дыхание. Черные кудри, двойные родинки, такая резкая линия челюсти, что Атсуму порекомендовал бы это Осаму... Осаму. Уже одного имени достаточно, чтобы у него забурчало в животе, и Атсуму быстро отогнал эти мысли в сторону. Полет будет длиться почти семь часов, и если он будет достаточно спокойным, то сможет заснуть на большую часть пути и ни о чем не думать. – Извините, вы можете говорить по-японски? Низкий, хриплый голос раздается рядом с ним. Тело Атсуму вздрагивает, и нужно напрячь каждую клеточку своего тела, чтобы не взорваться. Ожидая ответ, незнакомец, находившийся слева от него, вопросительно смотрит, и Атсуму приходится взять волю в кулак и заставить свой мозг придумать ответ. – Японец... о, да. Да, это я. То есть, я могу говорить по-японски, и я японец, – говорит Атсуму, сдерживая крик, готовый вырваться из горла из-за его невнятного ответа. Незнакомец на мгновение замирает, но продолжает. – Вы можете завесить шторкой иллюминатор? – Если я дотянусь рукой и потяну, тогда можно. – Атсуму едва успевает заметить, как абсурдно умный ответ срывается с его губ. Мужчина сщуривает глаза, сводит брови и молчит. В течение шести секунд (да, он считал) желудок Атсуму сделал два сальто, а сердце подскочило к горлу. Будь проклят он и его глупый рот. Это не первый раз, и точно не последний. Черт, если бы он научился держать свой рот на замке, то, возможно, не оказался бы в этом глупом самолете... – Тогда не могли бы вы сделать так... и дотянуться рукой... чтобы завесить этот иллюминатор? – Незнакомец спрашивает осторожно, будто боясь ответа, который он получит. – Да-а-а... – Атсуму запинается. –Я сделаю это... прямо сейчас. Атсуму пытается завесить окно, но из-за неловкости, вызванной его очень умным ответом и беспорядочными мыслями, он уверен, что у него это плохо получится. Он всегда был тем, кто сначала делает, а потом думает, и это особенно заметно в поздние часы. И зная этот факт, ему, вероятно, не стоило садиться на рейс в Осаку в два часа ночи. Несмотря на бесчисленные ночи, проведенные без сна за прокруткой ленты любого приложения, привлекшего его внимание, его мозг все еще не мог нормально функционировать. Однако, деньги есть деньги, и Атсуму скорее сэкономит сотню баксов, проснувшись ночью, чем потратит лишние. Такой вот он экономный. – Спасибо, – говорит мужчина. – Нет проблем. Незнакомец зарывается в куртку и закрывает глаза. Тихий гул самолета заполняет пустое пространство, и Атсуму кажется, что этого разговора никогда и не было. Стюардессы продолжают рассказывать о мерах предосторожности, но Атсуму все равно не слушает. Его внимание привлекает, скорее, пассажир рядом с ним. Он выглядит слишком... знакомым, если судить по вьющимся волосам. Атсуму рад, что тот спит, иначе ему пришлось бы объяснять, почему он уставился на голову этого человека. "– Ты выглядишь очень знакомым и горячим, не скажешь, откуда ты?" Хороший вопрос, если Атсуму хочет покинуть этот самолет. Движение самолета отвлекает его от мыслей, и он откидывается на спинку кресла, отводя взгляд в сторону. Гул самолета становится громче, и Атсуму чувствует, как эта железная птица отрывается от земли. Когда самолет набирает стабильную высоту, в нем раздается пиканье, и свет постепенно гаснет. По потолку разбегаются маленькие белые лучи, а от краев отсека кабины исходит едва заметный голубой огонек. Это напомнило Атсуму о звездах. Он смотрит на экран телевизора, расположенного на спинке сиденья, и крупные цифры 2:50 AM напоминают ему, что, вероятно, пора отдохнуть. В его голове прокручивается огромное количество воспоминаний, из-за которых он оказался в этом тесном кресле самолета. Он откидывается в сторону, его глаза тяжелеют от тишины салона и ровного гула снаружи. Атсуму будет спать. Атсуму не спит. Он дремал около получаса и провел следующие 60 минут, играя в дурацкие мини-игры на дурацком маленьком экране телевизора. В настоящее время он находится на особенно сложном уровне игры Zuma, сканируя глазами разноцветные линии шариков, чтобы найти место для синего и при этом не проиграть. У него осталась всего одна жизнь, и лягушка запускает синий шарик между двумя красными, в результате чего линия достигает черепа. Шарики кружат вокруг, падают внутрь черепа, а на экране большая надпись: «GAME OVER». Атсуму усмехается. Он хмыкает и откидывается на спинку кресла, позволяя монитору вернуться к титульному экрану. Странный и немного жуткий лягушонок, жестикулирующий в сторону кнопки "play", назойливо напоминает поздние ночные поиски игр с Осаму. В тот момент, когда свет в спальне родителей гас, он забирался на нижнюю койку, и его встречал Осаму с фонариком в руках. В голове снова пронеслись воспоминания о плохо сделанных играх и смехе. Если им удавалось найти хорошую игру (например, "Zuma"), ночи проходили в попытках обыграть друг друга, при этом они прислушивались, чтобы убедиться, что за дверью не слышно шагов. Это была веселая, легкая и немного сумасшедшая компания. Но это никогда не беспокоило Атсуму. Для них обоих все было просто: Осаму и Атсуму, делающие черт знает что, но делающие это вместе. Так что, возможно, сколько бы раз он ни пытался отрицать это, Атсуму не может не думать, что это все его вина. Он не осознает, что плачет, пока не делает резкий вдох, оглушительный в тишине самолёта. Слезы не останавливаются, а стук в голове только усиливается с каждым вдохом. В груди жарко, и Атсуму знает, что это стыд, который копился с тех пор, как он уехал. Часть его души жалеет, что он ничего не сказал. Хотел бы он никогда не вспоминать о том, что он чувствует. Оглядываясь назад, когда Атсуму вспоминает события прошлой недели и понимает, что Осаму лишь беспокоился.

***

– В последнее время ты ведешь себя еще более по-дурацки. Слова, какими бы неправильными они не казались, не имели значения. А вот что должно было иметь значение для Атсуму, так это то, что голос Осаму стал более легким, слегка подрагивающим, когда Осаму беспокоился. Но Атсуму это не волновало. — Да, а я ничего, кроме долбаного засранца, не представляю из себя, так? — сухо сказал Атсуму. Осаму свел брови и нахмурил губы. Он положил телефон, резко выдохнув. — О чем ты, черт возьми, говоришь? Я постоянно называю тебя мудаком. — Наверно, ты прав. — Раньше тебя это никогда не беспокоило. Почему ты заговорил об этом только сейчас? — спросил Осаму, в его голосе проскальзывали нотки раздражения. — Почему сейчас? Да черт его знает, Саму. Может, это продолжается дольше, чем ты думаешь. Кровь Атсуму закипела. Голос в его голове говорил ему, что нужно перевести дух, вспомнить, что Осаму — его брат, его близнец, но каждый раз, когда он думал об этих словах, под кожей вспыхивало. Глаза Осаму слегка расширились. — Дольше... что... что ты...? — Конечно, ты не знаешь, – пробормотал Атсуму. Осаму резко сел, ошеломленно глядя на него. — Конечно, я ни черта не знаю, ты же мне не рассказывал. На этот раз сел Атсуму, бросив на Осаму злобный взгляд. — Это было так очевидно, Саму. Даже гребаный муравей мог услышать все то дерьмо, которое люди говорили о нас, а особенно обо мне. Атсуму осознавал, насколько по-детски он звучит. Это было незрело и мелочно. Он как ребёнок, который закатывает истерику, потому что не получил внимания, которого хотел. Он не знает того, что знает Осаму, и он не знает, как люди вели себя с Осаму, когда Атсуму никогда не было рядом. Все, что он знал, это то, как люди относились к нему, и слова, которые он слышал за спиной. Но даже если он знал это, и даже если все слова, вылетающие из его рта, касаются только его, если он не выпустит это сейчас, то когда же, наконец? — Какого черта тогда говорили люди? – спросил Осаму, повышая голос. — Что мы близнецы? Как мы похожи? Мы слышали это дерьмо с самого первого дня, Атсуму! — Но я слышал больше, Саму, – огрызнулся Атсуму. — Слышал все эти гребаные слова, которые люди говорят мне. Почему я не могу быть собой? А, Саму? Каждая вещь возвращает меня к тебе. — Ты... – начинает Осаму, но дыхание сбивается. — Ты хочешь сказать, что всё это... из-за меня? — А из-за кого ещё? — огрызнулся Атсуму. Осаму выглядел шокированным. Если бы Атсуму присмотрелся, то, возможно, увидел бы в его глазах обиду. Но он этого не сделал. Вместо этого брови Осаму опустились, и он стиснул зубы. Вены выступили на его шее. — Это не из-за меня, Тсуму. Это из-за тебя. Атсуму смеется, недоверчиво проводя рукой по волосам. — Я. Проблема всегда во мне. Никогда не в старом добром Осаму, да? Может, поэтому они всегда говорят, что я близнец Осаму! Брат Осаму! Другой, мать его, Мия! — Может быть, если бы ты не был таким эгоцентричным мудаком, люди бы действительно заботились о тебе! Осаму поднес руки ко рту, его глаза расширились. Атсуму застыл. Все вокруг затихло, лишь негромкое, быстрое дыхание прорезало тишину. Атсуму попытался сглотнуть, но ничего не вышло. Его тело становится холодным, и он не может набрать в грудь воздуха. Одно дело — верить в свои мысли, но совсем другое — произнести их вслух, особенно когда их говорит человек, который для тебя значит больше, чем кто-либо другой. Как будто кто-то глубоко копнул, выловил страхи Атсуму и выставил их на всеобщее обозрение. Никто не осмелился заговорить первым. Слова оседали и пронизывали воздух, затрудняя дыхание. Атсуму знал, что должен остановиться. Нет смысла усугублять ситуацию, особенно когда сам Осаму даже не знал всей ситуации. Когда сам Осаму не сделал абсолютно ничего плохого. Но он не остановился. Не тогда, когда слова, сорвавшиеся с губ Осаму, причинили ему больше боли, чем всё, когда-либо сказанное. У него болит грудь, а слова задерживаются во рту. Если бы он сделал вдох, он мог бы проглотить их и никогда не произносить вслух. Осаму протянул руку. — Тсуму, я... Но он не договорил. — Я ненавижу, когда мне напоминают, что ты мой брат. Осаму остановился, его рука застыла в воздухе. А глаза блестели в слишком ярком свете комнаты. Смысл его слов наконец-то укладывается в голове, и вдруг всё происходит слишком быстро. Стыд, гнев, сожаление бурлят в его голове, но все это слишком сильно, и единственное, что он может сделать, это наблюдать за тем, как Осаму отступает назад, а судорожный вздох покидает его губы. Черт. Черт! Атсуму тут же встает. Он не хотел этого. Он имел в виду не это. — Тебе так не нравится быть моим братом, да... — тихо сказал Осаму. — Подожди, Саму... — Убирайся. — Саму, я... — Убирайся из моей комнаты. Атсуму пытается заговорить снова, но когда Осаму встает, приближаясь к Атсуму, тот замолкает. — Я не знаю, что, черт возьми, с тобой не так, — процедил Осаму. Слова срывались с его губ. — Но я знаю, что прямо сейчас я не хочу тебя видеть. Хлопок двери — это последнее, что слышит Атсуму, прежде чем прислониться к стене. Вдох резко вырывается из его горла, а голова кружится. И как в тот день, в маленьком кресле самолета, его тело повторяет эти действия. Болезненные вдохи. Кружащаяся голова. Слезы, такие горячие. Со стыдом, что оставляет его тело горящим от сожаления. Атсуму никогда не знал, когда нужно заткнуться. Никогда не знал, когда нужно держать все дерьмо при себе. Из-за этого у него было больше неприятностей, чем могло бы быть, но не похоже, что он делал это из злого умысла. Он никогда не делал этого с намерением навредить. И у Атсуму никогда не было проблем с его характером. Он был таким, каким был, к лучшему или к худшему. Он возлагал на себя большие надежды, поэтому вполне естественно, что он желает, чтобы другие отдавали все силы, когда он делает это для себя и для них... верно? Он не называет себя самым бескорыстным человеком на земле, но он добрый. Он знает, что он добрый. Может быть, не в традиционном смысле этого слова, но он готов сломать себе все кости, лишь бы отдать другим все силы. Но почему люди предпочитают относиться к нему иначе? Неужели он настолько ужасен по сравнению со своим братом, что заслуживает такого отношения? Чувствовать, что он всего лишь второстепенная фигура и ничего больше? Тсуму, все тебя ненавидят. И что? Не то, чтобы эти люди что-то значили для него. Они не знали его и не беспокоились, так какой смысл беспокоиться о них? Но шли годы, и место рядом с ним становилось все более пустым и холодным, и Атсуму задумался, а не было ли это странное напряжение в груди результатом всех тех воспоминаний? Если тот случай был не из ниоткуда, а вспышкой накопившегося гнева? Атсуму фыркает. Он не уверен. Черт, он даже не уверен, что его мысли имеют хоть какой-то смысл.

***

Особенно громкий всхлип возвращает его к реальности, и только тогда он понимает, насколько дерьмово себя чувствует. Пульсация в голове становится слишком сильной, а в горле пересохло. Наверное, ему нужно вытереть все сопли и слезы, размазанные по лицу, пока никто не заметил. — Черт, — фыркает он. Его нос слишком заложен, и он не может, вопреки всему, нормально дышать. Как будто кто-то засунул кулак ему в ноздри, и он не может выдохнуть. Атсуму роется в своей сумке и, кроме случайных кусочков бумаги и жвачки, не может найти ничего стоящего. Он как раз думает, что лучшее лекарство от насморка — целлюлозные волокна или мята, когда слышит, как кто-то прочищает горло. Атсуму поднимает взгляд налево и видит, что кудрявый хмуро смотрит на него. Атсуму поджимает губы. Черт, он его разбудил? Боже, он надеется, что его жалкие всхлипы не были достаточно громкими, чтобы их услышал весь самолет. Одно дело — разбудить кудрявого рядом с ним, но совсем другое, если все окружающие услышат его сопение и капающие сопли. — Я выгляжу уродливо? — спрашивает Атсуму гнусавым голосом, вместо того, чтобы извиниться, как нормальный человек. — Да, — говорит кудрявый. — Блять. Атсуму не слишком долго предается жалости к себе. Во-первых, он уже сделал достаточно, а во-вторых, от мыслей его отвлекает звук сминающегося пластика. — Пожалуйста... воспользуйся этим. Кудрявый предлагает ему что-то. Смахнув остатки слез, Ацуму замечает, что это упаковка салфеток: аккуратная и нераспечатанная. — Ты уверен? Я могу использовать что-нибудь другое. Нет, не может. У него есть только газеты и обертки от жвачки, а мама всегда говорила ему вежливо отказываться от чужих вещей, но он не собирался ее ослушаться, даже находясь почти в 3000 миль от дома. — Я уверен. Я бы предпочел сидеть рядом с кем-то чистым и ухоженным, — говорит Кудрявый, жестом указывая на беспорядочную сумку Атсуму. Атсуму фыркает. Он не знает, как отнестись к этому замечанию, но берёт тканевую упаковку, пробормотав "спасибо". Отодвинув крышку, Атсуму вырывает одну из них и вытирает нос. Он надеется, что не натер его слишком сильно, но последовавший за этим ожог говорит об обратном. Отхаркнув неловкое количество мокроты, Атсуму комкает салфетку и запихивает ее в стоящий перед ним пакет для того случая, если кого-то вырвет. Он уже собирается отдать пакет с салфетками, но поднятая ладонь останавливает его. Кудрявый роется в кармане и достает маленький контейнер с дезинфицирующим средством для рук. – Рука. Атсуму фыркает. — В браке? Но голос, который получился, ужасно напоминал голос изношенной, сломанной игрушки. Он был немного хриплым и очень сухим, даже потрескавшимся. На лице Кудрявого появляется выражение ужаса, и он случайно брызгает слишком много дезинфицирующего средства на руку Атсуму. — Слишком перенервничал? — шутит Ацуму, но тут же чувствует себя глупо, потому что по его носу вдруг потекла сопля. — Чёрт! — его руки тут же летят к лицу. — Я бы на твоем месте не использовал руки. — Что ты... чёрт...! Его нос горит. Атсуму хочет вытереть нос, но останавливается в тот момент, когда он горит еще больше. Он точно где-то поцарапал его, потому что спирт из дезинфицирующего средства для рук щиплет кожу, а глаза слезятся. Дышать трудно, но уже по совершенно другой причине. Казалось, прошли часы, пока жжение в носу окончательно стихло, но, к его удивлению, на мониторе самолета видно, что прошло всего несколько минут. Атсуму снова поворачивается лицом к Кудрявому. — Извини за это... всё это. Я даже не знаю, что сказать. — У тебя болит нос? — Нет! То есть, да, но как бы... мои... — Атсуму делает жест в сторону своих глаз. — Сорвался? Сорвался? Возможно. В конце концов, он рыдал навзрыд. В любом случае, он измучен и полностью вымотан. — Думаю, это был срыв, — говорит Атсуму. — И еще раз извини... за то, что разбудил тебя. К его удивлению, Кудрявый качает головой. — Ничего страшного. Ты... в порядке? Вопрос прозвучал натянуто, как-то принужденно, но намерение было очевидным. — Да, эм... я... я в порядке. Иногда бывает такое, когда слишком много всего, понимаешь? Кудрявый кивает. —Я понимаю. Атсуму ожидал молчания. Возможно, незаинтересованного "да, конечно". Но Кудрявый смотрит на него, впитывая каждое слово. Атсуму не знает, зачем Кудрявый здесь. Да ему, наверно, и не нужно, учитывая, что он, скорее всего, больше никогда его не увидит. Атсуму мог отвернуться, закрыть глаза, уснуть и навсегда покинуть этот самолет. Это был самый легкий и простой вариант. Но сейчас, когда Кудрявый смотрит на него, шевеля губами, словно борясь со словами, Атсуму отгоняет эту мысль. — Хей, — говорит Атсуму: фраза вырывается без особых раздумий. Кудрявый смотрит на него. — Что? Атсуму жует внутреннюю сторону щеки, затем говорит: — Хочешь сделать бумажные самолетики? Атсуму ожидает "нет". Он ожидает холодного, бессердечного, растерянного отказа. Черт, он не ожидает вообще никакого ответа. Он ждет долгий, неловкий полёт на самолете. В голове Атсуму проносятся все возможные варианты отказа, и он уже готов махнуть рукой и сказать "неважно". Это была странная просьба, и то, что она исходила от незнакомца... — Конечно. Атсуму делает паузу, брови взлетают вверх. — Подожди, правда? — Да. Незнакомец на секунду задумывается над своим ответом, поэтому Атсуму сразу же задумывается над своим выражением лица, прочищает горло и натягивает небольшую улыбку на лицо. Он поднимает сумку и роется в ней, пока не находит два листка бумаги, слегка помятые, с разбросанными по странице словами. Он протягивает один из них кудрявому. — Ты знаешь, как сделать самолётик? — спрашивает Атсуму. — Не совсем... Подожди. Атсуму поднимает глаза. — О чем ты думаешь? — Ты... — Кудрявый смотрит на него, широко раскрыв глаза и подняв брови. — Ты присутствовал на волейбольной выставке? Атсуму шокированно смотрит на него. — Откуда ты это знаешь? Черт, только не говори мне, что ты какой-то сталкер... — Боже, нет, — говорит Кудрявый, показывая бумажку Ацуму. Атсуму берет бумагу, сканируя её глазами. Это было расписание соревнований по волейболу, которые он посетил в Сингапуре. Сбоку было указано время, а напротив него — различные мероприятия, в которых могли принять участие гости. — Почему ты об этом заговорил? — спрашивает Атсуму. Внезапно в его мозгу промелькнула мысль о том, что было несколько дней назад. В его голове проносятся образы людей, расхаживающих по линолеумным полам между стеклянных витрин. Среди бесчисленных волейбольных мячей и фактов, вывешенных на стене, Атсуму смутно помнит высокую фигуру с вьющимися черными волосами, смотрящую на телевизор. — Ничего себе. Ты... Чёрт, — говорит Атсуму, пытаясь углубиться в свои воспоминания. Атсуму задается вопросом, было ли комичным осознание, промелькнувшее на его лице. — Ты смотрел на телевизор! Что-то про семейный волейбол. Кудрявый поднимает брови. — Ты уверен, что это не ты меня преследуешь? — Не беспокойся об этом, Кудрявый. Стоп. "Кудрявый"? Черт. — Я не знаю, как тебя зовут, поэтому я использовал это прозвище. — Мои волосы? — Так я тебя и запомнил. Кудрявый молчит какое-то время. Ацуму думает, не напортачил ли он опять со своими словами. Может, если бы он хотя бы на несколько секунд воспользовался своей головой... — Сакуса. Меня зовут Сакуса. Рот Атсуму резко открывается, но так же внезапно, — Сакуса... — Ацуму повторяет. — Моё имя - Мия Атсуму. У тебя довольно строгое имя, не скажешь мне свое первое? — Я предпочёл бы не говорить. В конце концов, мы только что познакомились. — Но я только что назвал тебе свое! — восклицает Атсуму. —Я чувствую, будто меня обокрали. — Ты хотел делать самолётики, не так ли? — Лучшая защита — это нападение. Обычный защитный механизм. — Атсуму цокает языком, но все равно передает бумагу Сакусе. — Сейчас профессионал научит тебя делать самолётики. Сакуса не знает, как он дошел до этого. Но вообще-то, это ложь. Это большая жирная ложь, которая стоит на вершине многих других, которые он медленно начал создавать. Бронирование этой поездки это одновременно самый импульсивный и самый тщательно продуманный поступок в его жизни. Его телефон находится в режиме "не беспокоить" уже неизвестно сколько времени, и он уверен, что его семья до сих пор не знает, что он поехал в Сингапур, а не в какой-нибудь элитный лагерь STEM. Он упаковал всё: от своих лучших брюк до пачек салфеток. Единственный человек, которому он мог доверить свое местонахождение (на случай, если он действительно исчезнет) — это его двоюродный брат. Каким бы разговорчивым и открытым не был Мотоя, Сакуса знал, что тот не выдаст его местонахождение родителям. И вот, спустя один билет на самолет и последний прочерк в его аккуратно сложенном списке дел, он здесь. Поэтому технически Сакуса знает, как он дошел до этого момента. То есть, складывание бумажных самолетиков с чрезвычайно симпатичным мужчиной, который выплакал все глаза. Плачущего мужчину, очевидно, зовут Атсуму, и в данный момент он ругает Сакусу, складывая лист бумаги на несколько сантиметров. — Ты должен делать это вот так! — говорит Атсуму, расправляя одно крыло самолетика, чтобы Сакуса мог повторить движение. Но он не мог повторить движение. Последний раз он делал бумажный самолетик в детском саду, и это было не так сложно, как сейчас. — Следи за складкой, которую ты сделал раньше. Не бойся сделать еще одну, если нужно, — говорит Атсуму. Сакуса оттягивает крыло. — Почему ты так уверен, что это будет правильно? Сакуса складывает и раскладывает крыло, каждая складка становится более заметной при каждом изгибе. Линии становятся извилистыми, и он думает, не порвется ли самолётик, если он сложит его снова. — Я уверен. — И это все? — спрашивает Сакуса. —Ты складываешь самолётик, и единственное, что тебя поддерживает, это уверенность? — Сакуса не знает, зачем он вообще задает эти вопросы. Это лишняя и пустая трата дыхания. — У меня есть ещё бумага. По крайней мере, если сейчас не получится, то ты можешь попробовать снова. Сакуса обдумывает эти слова. В этот момент он даже не думает о своем дерьмовом оправдании бумажного самолетика. Он уже много лет знает, что есть список вещей, которые с ним не сработают. Ожидания его родителей — один пункт из этого списка, какие бы благонамеренные они ни были. Каждая стажировка, каждое хвастовство, каждое: "продолжай, дорогой, и ты будешь лучше других", — ничего из этого не работает. Каждый раз все складывается и складывается, и Сакуса уверен, что именно бронирование этого проклятого рейса стало точкой разрыва. Но он не уверен, есть ли у Атсуму еще бумага. — У тебя есть лишняя бумага, Мия? — спрашивает Сакуса. Его самолет еще не разорвался, но он все равно не может его сделать. Атсуму, кажется, замечает это, потому что качает головой. — Продолжай, Сакуса-кун! Я дам тебе ещё бумагу, когда она тебе понадобится. Сакуса прижимает язык к внутренней стороне щеки. Создание самолета не должно быть поводом для размышлений о многих вещах, которых он избегал последнюю неделю. Он чувствует себя немного смешным, глядя на теперь уже неаккуратную бумагу, складки которой насмехаются над ним. Он кладет ее на место, аккуратно разворачивает то самое крыло, на котором он застрял почти на 10 минут, и вздыхает. Рисунок волейбольного мяча из выставочного расписания располагается прямо у помятой складки. Сакуса проводит пальцем по картинке. Он вспоминает, как его мать шокированно кричала, когда он использовал деньги, предназначенные для медицинского учебника, чтобы купить качественный волейбольный мяч. Отец лишь цокнул языком и отмахнулся от него. В тот день Сакуса спрятал волейбольный мяч под кроватью, вместо того, чтобы выйти с ним на улицу. Должно быть, он молчал дольше, чем ожидал, потому что чья-то рука осторожно постукивает по его раскладному столику. — Сакуса? Если это слишком запутанно, я могу дать тебе другой лист бумаги. Иногда слишком много складок могут раздражать, понимаешь? Сакуса качает головой. — Нет, я... Я просто думаю, что будет, если у тебя больше не останется бумаги. Сакуса уверен, что Атсуму не до конца верит в то, что он сказал. Да что там, даже сам Сакуса себе не верит, но он все равно благодарен Атсуму за то, что тот ему подыгрывает. — Хм... Ты можешь купить больше, — говорит Атсуму, глядя в потолок самолета. — А если у тебя нет денег, ты можешь работать, чтобы получить больше. Или попросить. Всегда есть способ, не так ли? — Наверно. — Если ты действительно хочешь сделать самолет, то я уверен, что ты сможешь его сделать. Сакуса поворачивается лицом к Атсуму. Он ничего не отвечает какое-то время, задумчиво проводя языком по губам. В его груди все еще ощущается тяжесть, и, возможно, это всего лишь его воображение, но дышать снова стало немного легче. — Да, — бормочет Сакуса, — думаю, я смогу. Атсуму слегка наклоняется и шепчет: — Ты ведь не про бумажные самолётики, верно? С губ Сакусы срывается небольшой смешок, что удивляет его. — Может, и нет. — Но это же хорошо? То, как я объяснил, и все такое? Сакуса на мгновение задумался. Он думает о том, как едет домой, усталый и измученный. Его родители, вероятно, будут сидеть на диване или за столом, спрашивая, как прошел его STEM-лагерь и как он собирается указать это в своем резюме. Сакуса, скорее всего, соврет. Соврет продуманно, ведь он придумал речь за несколько дней. Все спланированно, все по сценарию: без лишних вопросов. Но он также думает о словах, которые всегда хотел произнести, свободно и легко выходящих из его рта. Это вероятность. Вероятность, которая не была включена в его сценарий. Он смотрит на потрепанный самолет на своем столе. Вероятность, да? — Да, — наконец говорит Сакуса, — Ты хорошо объяснял. Прошло уже около часа, а Сакуса, каким бы собранным он не казался, все еще не умеет делать бумажные самолетики. Этот вывод прочно засел в голове Атсуму, чем больше он смотрел на неудачные попытки, примостившиеся на углу стола. — Сакуса... — Ещё нет. Он будто соревнуется, если то, как глаза Сакусы уставились в бумагу, было хоть каким-то признаком. Движения его пальцев были осторожны, устойчивы, когда он с точностью складывал каждый уголок. Но, как и все остальные попытки, в итоге они получаются однобокими. Атсуму не знает его, не знает, кто такой Сакуса на самом деле. Но, услышав его вопрос о "лишней бумаге", как бы любопытно ему не было, Ацуму не стал спрашивать. Тогда он задается вопросом, не является ли нелепость этой ситуации причиной слов, которые легко вылетают из его рта. — А ты знаешь, что твои секреты могут летать? Сакуса поднимает глаза от стола. — Как это? Атсуму поднимает палец. —Подожди, и увидишь, — и он достает ручку из своей сумки. Атсуму берет свой самолет с середины стола, разворачивает крылья и пишет слова на пустом участке бумаги. Когда Атсуму заканчивает, он кладет ручку и показывает Сакусе. Сакуса наклоняет голову, читая слова вслух. — Ты скучаешь по своему брату? — Конечно, скучаю. — Разве это не должно быть твоим секретом? Почему ты показываешь это мне? — Но ты ведь собираешься держать это в секрете, не так ли? Сакуса кивает. — Тогда это секрет в секрете. Атсуму улыбается. Он складывает бумагу обратно в самолётик, синие чернильные слова спрятаны в щели крыла. — Подбрось этих малышей в воздух, и твой секрет улетит далеко-далеко от тебя. — А что, если он просто вернётся? — спросил Сакуса. — Не похоже, что он будет летать так хорошо каждый раз. — Ты просто попробуй еще раз. Иногда и я очень плохо бросаю, понимаешь? Крылья могут быть неровными или бумага слишком тяжелой, и он начинает крутится вправо и влево. Атсуму формирует рот в виде буквы "о" и имитирует звук двигателя самолета, двигая рукой из стороны в сторону в трясущейся манере. — Однажды мы с братом сделали такие самолётики. Мы не думали, что они улетят так далеко, но когда мы бросили их, они перелетели через реку возле нашего дома и исчезли. Атсуму потягивается, поднимает руки вверх, а ноги мягко ударяются о сиденье перед ним. Вспоминая об этом, с его губ срывается довольный вздох, и он улыбается. — Наверно, они просто упали в реку, но мы думали, что они улетели навсегда. — Должно быть, весело, — говорит Сакуса, глядя вниз на свой собственный самолет. — Похоже, вы с братом близки. Улыбка Атсуму ослабевает, руки опускаются обратно на колени. — Мы всегда были близки. Но я облажался. Сакуса смотрит ему в лицо. — Что случилось? Атсуму делает паузу. На мгновение он задумывается, стоит ли рассказывать о своей личной жизни Сакусе: незнакомцу, который, так уж получилось, летит с ним в одном самолете и сидит в одном ряду. Сказать Сакусе, мол, не обращай внимания, — простой выход, но когда Атсуму делал что-то настолько простое? Его рот работает быстрее, чем мозг, но, может быть, в этот раз это и к лучшему. Хотя бы один человек мог услышать то, через что он прошел, верно? — Ты хочешь знать? Я не буду делиться, если тебе будет неприятно. Это было большое разногласие. — Единственное, что для меня было неприятно, так это то, что я увидел: как у тебя сопли пузырятся, когда ты плакал раньше. Атсуму задыхается, смех вылетает изо рта очередями. —Вот это было неудобно, — он делает паузу. — Но скажи мне, если не захочешь больше слушать, хорошо? Сакуса кивает. — Я буду слушать. Желудок Атсуму делает странное сальто-мортале. Это было всего три слова, но они сняли давление с его груди, которое, казалось, никогда не исчезнет. Он боится, что станет зависимым, если продолжит, но, глядя на то, как тело Сакусы повернуто к нему, ожидая, пока Атсуму заговорит, он решает рискнуть. Странно. Как может кто-то, кого он никогда не знал, заставить его хоть раз почувствовать себя услышанным? Возможно, дело в том, что он больше никогда не увидит Сакусу. Всё, что он скажет, всё, о чём они будут говорить, — всё это останется в этом самолёте. — Не буду вдаваться в подробности, но в тот день мне было очень тяжело, что, впрочем, не оправдывает моего поведения, и всё просто... — Ацуму делает паузу, проводя языком по губам, пытаясь объяснить, что он чувствовал. Ему никогда не приходилось выражать это вербально, и это оказалось труднее, чем он ожидал. — Они все чего-то хотят от меня. Я думаю... Они хотят, чтобы я был таким же, как мой брат. — Каким? — Более спокойным, тихим. Менее надоедливым. В общем, возьми любое слово, добавь в конец ы/им, и ты поймешь. — Менее надоедливым, — повторил Сакуса. — Одно могу сказать точно, мой словарный запас лучше, чем у него, — говорит Атсуму. — Учитывая то, что ты только что сказал, я не знаю, могу ли я верить тебе. Атсуму цокает языком, но за этим звуком не слышно настоящего разочарования. – Думаю, мне просто придётся доказать тебе. – Он прочистил горло и заерзал на своем месте. – Но именно так все и было. Как будто они пытались сделать меня тем, кем я не являюсь, потому что видели, как кто-то другой ведёт себя подобным образом. Тем более, что он мой близнец. Брови Сакусы слегка приподнялись. — Близнец? — Упс, я должен был сказать это в первую очередь? Но да, в общей сложности не три, не два, а один человек похож на меня. — Атсуму придвигается ближе и шепчет: — Но я определенно более красивый. Сакуса насмехается. — Думаю, я поверю тебе на слово. — О, так ты считаешь меня симпатичным? — спрашивает Атсуму, а его губы причудливо изгибаются в ухмылке. — Я не это хотел сказать. — Но ты подразумевал это. — Интересный выбор слов. — Я же говорил, что мой словарный запас больше. — Я удивлён. — В любом случае, — продолжает Атсуму, — из-за того что мы были близнецами, нам иногда приходилось обманывать людей. Мы одеваемся одинаково, ведем себя одинаково, меняемся местами, понимаешь? — Он останавливается на мгновение, переводя дыхание. — Но я думаю, что некоторые люди решили отомстить нам, потому что нас начали сравнивать друг с другом. Сакуса ничего не говорит, но и не отворачивается. Он терпеливо ждет. Атсуму продолжает. — Нам было все равно. Люди постоянно говорили о нас гадости, почему это должно нас волновать? Но, наверно, я слишком много начал думать об этом. Неважно, замечал ли я этого больше, чем Саму, или нет. — Твоего брата зовут Саму? — Осаму, но я зову его Саму, — говорит Атсуму, и в его голове мелькает воспоминание о том, как они придумывали друг другу прозвища. Это было забавно; казалось, что ему никогда не надоест произносить имя Осаму. — Я думал о том, что кое-что заметил. Сначала это не было очевидно, но потом я понял... Вокруг меня теперь не так много людей. У нас были свои друзья помимо друг друга, конечно, но по какой-то причине у Саму всегда их было больше. — У тебя теперь нет никого кроме твоего брата? Атсуму делает паузу на мгновение, вздыхая, прежде чем осторожно выдохнуть. — Раньше да, но... Постепенно это превратилось в "близнец Осаму. Брат Осаму. Где Осаму? Это Атсуму, а я имел в виду Осаму". Не пойми меня неправильно, у меня есть друзья, которым я могу доверять, но после окончания школы они все пошли своим путем, понимаешь? Они не могут... Вечно иметь дело со мной, — слова становятся тише. — Они все еще поддерживают связь с тобой? Атсуму думает. Он думает о сообщении Арана "с добрым утром", о случайном напоминании от Киты закрыть окна, когда он спит, он даже думает о сообщениях Суны, в которых он говорит о последнем выпущенном волейбольном оборудовании. — Да, так и есть, — говорит он, и на его губах появляется крошечная улыбка. Сакуса, кажется, её заметил. — Я уверен, что они не похожи на тех людей, которые заставляют тебя чувствовать себя так. Я, конечно, не знаю их, но не думаю, что это так. Атсуму хмыкает. — Спасибо за заверения. Я уверен, что ты прав. — Ацуму ненадолго отворачивается. — Наверно, поэтому я чувствую себя так чертовски ужасно. Я не должен был позволить всем этим словам овладеть мной, но это было уже слишком, понимаешь? Атсуму не ожидает, что его голос стихнет ближе к концу. Его глаза начинают слезиться, а тело — нагреваться. Черт. Он снова собирается плакать? Атсуму делает глубокий вдох и смотрит на монитор, чтобы отвлечься. Но если это случится, он сможет спрятать сопливые пузыри с помощью тканевой упаковки, которую дал ему Сакуса. Атсуму слышит хруст сбоку от себя и оборачивается к Сакусе. Его встречает мини-бутылка с водой, нераспечатанная и новая. Атсуму издал смешок. — Ты всегда так подготовлен, Сакуса-кун? — Да, на случай, если мой сосед по креслу заплачет, проиграв в игру с лягушками. — Твои слова меня ранили. Атсуму открыл бутылку с водой и сделал глоток, позволяя холодной жидкости прочистить горло и охладить тело. Несмотря на то, что он был на грани слез, его грудь и плечи стали легче. Не полностью, но дышать стало немного легче, и нет ощущения, что на плечах лежит вес целого мира. — Спасибо за воду и салфетки, Сакуса-кун. Не знаю, что бы я без них делал. — Ты бы, наверное, сходил в туалет. Атсуму поморщился. — Ты спас меня от похода туда. Там слишком тесно, а туалет настолько громкий, как будто он на меня орет. — В его голове возникает мысленный образ унитаза и раковины, втиснутых в угол. Не помогает и то, что его бедра толще, чем у обычных людей, и вход в уборную всегда требовал дополнительных усилий. Двери тоже были хлипкими, как будто любое движение может открыть их, и тогда Атсуму будет раскрыт. — Я бы согласился. Там очень антисанитарно.  — Сакуса делает паузу. — Боль в груди прошла? Атсуму ничего не говорит. Он позволяет словам повторяться в его голове, перекатываясь, пока он не сможет пересказать каждое из них. Он знает, что его реакция ни в коем случае не была хорошей, но услышать, что кто-то сказал ему, что боль в груди была реальной и обоснованной, было... облегчением. Атсуму выдыхает, мягко и расслабленно, а его плечи опускаются. На его губах заиграла улыбка. Он поворачивается лицом к Сакусе. — Спасибо. И не только за воду и салфетки, но и... за то, что выслушал меня. — Это меньшее, что я мог сделать. — Неа. — Атсуму качает головой, губы слегка вздернуты, а глаза очень похожи на полумесяцы. — Это не так. — На этот раз, прежде чем Сакуса отворачивается, Атсуму видит, как уголки его губ подрагивают. Их разговор затихает, а веки Атсуму прикрыты. Монитор выключился, и теперь, когда они замолчали, он осознает, насколько тихо в самолете, почти безмятежно, с затихающим ветром снаружи и едва уловимым белым шумом в ушах. Он не знает, сколько времени прошло, но в тусклом свете самолета Атсуму видит, как Сакуса прислонился к сиденью, закрыв глаза. Его грудь поднималась и опускалась. Атсуму прислоняет голову к изголовью сиденья и позволяет себе задремать. Сакуса просыпается от звука шарканья. Он щурится от яркого света самолета, сильно контрастирующего с тусклым светом, который был раньше. Он поворачивается направо и видит Атсуму, который крепко спит с закрытыми глазами. Стюардесса идёт по проходу с тележкой, а другая подходит к нему с меню, и тут Сакуса замечает, что полет почти закончился. — Здравствуйте, сэр, вот меню. Сделайте заказ у женщины передо мной, что вы решили выбрать, — говорит она, протягивая две тонкие брошюры. Сакуса благодарит стюардессу и поворачивается к Атсуму. — Мия, — говорит он, легонько постукивая его по плечу, — Мия, проснись. Атсуму поворачивается, из него вырывается тихий, но все еще различимый храп. Сакуса легонько трясет его за плечо и снова произносит его имя. На этот раз Атсуму просыпается, глаза щурятся точно так же, как и у Сакусы, когда он только проснулся. — Боже, как светло, — хрипит он. — Который час? — Половина седьмого. Сейчас нам подадут еду. — Сакуса показывает на меню. Атсуму слабо протягивает руку, его разум все еще адаптируется после сна и яркого света самолета. — Понял-понял, — говорит Атсуму, положив меню на место. — Что ты заказал? — Фрикасе с маринованной сливой. — А я бы взял их рыбу с салатом из макарон, — говорит Ацуму, несмотря на то, что Сакуса не спрашивал. — Похоже, у тебя причудливая еда. Фрикасе, да? Вкусно? – Наверно. Новая стюардесса подходит к их ряду с громоздкой тележкой, подносы, завернутые в пластик, аккуратно уложены друг на друга. Сакуса протягивает им меню, делает свой заказ (Ацуму говорит сразу после него), и женщина отдаёт им подносы. — Здесь намного больше слив, чем я ожидал, — говорит Атсуму, разглядывая основное блюдо Сакусы. — Нормально. Мне нравится. — Тебе нравятся кислые блюда? — Смотря какие, но мне очень нравятся маринованные сливы. — Твои любимые? — Да. Сакуса берет со стола свой (недоделанный) бумажный самолетик и кладет его в сетчатый карман перед своим сиденьем. — Не волнуйся, Сакуса-кун. Я позабочусь о том, чтобы ты сделал этот самолетик красивым и симпатичным до того, как закончится полёт. — Звучит интригующе. Сакуса разворачивает пластиковую упаковку: запах свинины и слив проникает в его лёгкие. Когда он слышит, как открывается еще одна упаковка, к запаху примешивается аромат рыбы. — Сакуса-кун, а ты знаешь, что тунец может весить столько же, сколько лошадь? — спрашивает Атсуму. Вопрос прозвучал неожиданно, и Сакусе приходится повернуться к нему лицом, чтобы убедиться, что он правильно расслышал. Атсуму откусывает кусочек рыбы и хмыкает. — Это не тунец, но рыба. И всё, что связано с океаном, очень интересно, понимаешь? — Что? — Сакуса снова не знает, почему он спрашивает, но не находит в себе сил понять. Возможно, это потому, что он только что проснулся. Он никогда не был жаворонком, это уж точно. Сакуса часто приписывал утреннее время к надвигающемуся ужасу от того, что его родителям могла поступить новая жалоба. — Он большой. Никто ещё не изучил все до мелочей. Это помогает мне не забывать, что я могу многое сделать. — Есть много больших вещей, почему именно океан? — Это просто... Интересно. У меня нет большой, меняющей жизнь, причины, почему я предпочитаю его. Он красивый, и я могу там плавать. — Атсуму откусывает еще кусочек рыбы. — А еще в нём очень вкусная рыба. — Понятно, — говорит Сакуса. Ему интересно, что было бы, если бы он попробовал точку зрения Ацуму. Любить что-то, не имея на то веских причин, и не чувствовать себя виноватым за это. Его всегда учили, что у его действий и интересов должна быть особая причина или объяснение, иначе, стоит ли это делать? Стоит ли стремиться к этому? Сакуса всегда прикладывал усилия ко всему, что делал, независимо от того, нравилось ему это или нет. Он просто так жил. Это никогда не беспокоило его. Так было до тех пор, пока он молча не собрал вещи и не вышел из дома, чтобы отправиться в аэропорт.

***

— Тебе следует сосредоточиться на следующем экзамене. Осталось не так много времени до того, как ты подашь заявление на участие в медицинской программе. – Его мать вздохнула. — Я уже подготовился, — сказал Сакуса. Он просматривал план игры, который его тренер составил для их финального турнира. Несколько цветных ручек и доска заполняли его стол. Его мать подошла и взяла его записи для игры. Она снова вздохнула. — Я знаю, что мы с отцом разрешаем тебе играть, но не думаешь ли ты, что тебе стоит поскорее закончить? Сакуса ничего не ответил. — Нет причин так сильно любить это, дорогой. Сыграй свою последнюю игру и возвращайся к работе. Его мать вышла из комнаты, но ее слова остались. "Нет причин так сильно любить это, дорогой" Сакуса никогда не испытывал сомнений по поводу волейбола. Это было то, чем он наслаждался до конца. То, как мяч ударялся о его предплечья, и чувство, когда колышек проникал сквозь пальцы. На площадке он всегда был уверен в себе, разум и тело действовали так, как он хотел. Это было свободно, захватывающе, Весело. Но было ли этого достаточно? На следующей неделе Сакуса собрал свои вещи, купил билет и уехал.

***

— Есть ли для тебя что-нибудь интересное, Сакуса-кун? — спросил Атсуму. — Волейбол. — Слова вылетают изо рта Сакусы прежде, чем он успел обдумать их. Атсуму издал небольшой смешок. — Если ты проделал весь этот путь, чтобы посетить выставку, то я уверен, что тебе это действительно нравится. — Это весело. Я могу делать там все, что захочу, — Сакуса не знает, почему он признается в этом. Единственный человек, которому он когда-либо рассказывал об этом, был Мотоя, да и то его пришлось уговаривать. Он не знает, почему ему так легко говорить с Атсуму. Атсуму плакал, делал бумажные самолётики и говорил о тунце. Он был последним человеком, которым Сакуса мог бы заинтересоваться. Сакуса сводит все к тому, что Атсуму — чужой человек, и он, вероятно, никогда больше не увидит его после этого полета. Слова Сакусы, переживания Атсуму за брата... скорее всего, через несколько дней они все забудут и эта встреча превратится в воспоминание о незнакомцах в самолёте. Нет смысла ничего раскрывать. Сакуса может оставить все при себе, как он всегда и делал. Как он всегда и делал. Сакуса делает вдох. К черту. — Мои родители хотят, чтобы я занимался медициной, — говорит Сакуса. — Но я собираюсь играть в волейбол. Эти слова имеют смешной привкус во рту, как будто он сам не может в это поверить, но он сказал это. Его слова покинули его губы, и кто-то другой услышал их. Для Сакусы это как своего рода подтверждение, даже если это было произнесено почти в нескольких милях над землей рядом с незнакомцем. Глаза Атсуму расширяются, как будто он не ожидал такого неожиданного признания. Он быстро садится и чуть не задевает рукой стол. Сакуса вздрагивает, когда поднос оказывается слишком близко к краю. — Давай, Сакуса-кун! За какую команду ты хочешь попробовать играть? Adlers? EJP? MSBY? — Я все еще думаю, но склоняюсь к Adlers или MSBY. Атсуму, кажется, загорается еще ярче, глаза блестят, а тело ёрзает на маленьком сиденье. Сакуса теперь определенно обеспокоен и берет себя в руки, чтобы подтолкнуть поднос Атсуму, чтобы он не был на краю. — MSBY? Я тоже положил на них глаз! Как только закончу университет, сразу же попробую. Сакуса наклонил голову в сторону. — Почему ты не пробовался после школы? Атсуму жестом показывает на рыбу в своем подносе. — Я хотел изучать морскую биологию. К тому же получил стипендию на волейбол, так почему бы не убить двух зайцев одним выстрелом? Сакуса кивает. Атсуму прав, учитывая, что он был увлечен и тем, и другим. Он смог найти баланс. Сакуса понимал, как важно иметь какой-то запасной план, поэтому он не возражал, когда поступил на медицинский факультет, но постоянное желание швырнуть учебники из окна спальни было слишком заманчивым. Атсуму заканчивает трапезу первым, а Сакуса вторым. Стюардессы убирают подносы, и когда их столики освобождаются, Атсуму опускается на сиденье, похлопывая себя по животу. — Знаешь, Сакуса-кун, кажется, я понял, что ты имеешь в виду, говоря о лишней бумаге. — Теперь понял? — Точно, — говорит Ацуму, но не уточняет ничего. Вместо этого он лезет в свою сумку, достает два новых листа бумаги и откладывает их в сторону. — Давай помогу с твоим самолётиком, а если он порвется, у меня всегда есть запасная бумага. Сакуса чувствует, как расслабляется на сиденье. Атсуму прав, запасная бумага всегда есть. До прибытия самолета обратно в Осаку осталось около часа. Атсуму не знал этого, пока не увидел на мониторе крупные  цифры: 8:10 утра. Он смотрит на Сакусу, складывающего свой мятый самолётик. Несмотря на многочисленные складки, Атсуму может сказать, что он почти готов. Он выглядит мило, руки аккуратно складывают корпус, а брови нахмурены, когда он сосредотачивается. Атсуму смотрит вниз на свой собственный самолётик. Он уже не такой жесткий, как раньше, поскольку он складывал и раскладывал его каждый раз, когда замечал, что Сакуса потерялся, но все равно аккуратно работал на белом раскладном столике. Синие чернила его секрета все еще там. Он провел рукой по щели. Он действительно скучал по своему брату, и хотя он с ужасом думал о посадке самолета, он не мог удержаться от желания забежать в общежитие Осаму, подарить закуски и несколько сувениров. Они не очень-то любили физическую близость, но обнять Осаму сейчас звучит очень привлекательно. Тихий вздох отрывает Атсуму от его мыслей. Когда он поворачивается лицом к Сакусе, у него перехватывает дыхание. — Ты сделал это! — Я сделал, — говорит Сакуса, голос его тихий, когда он с трепетом разворачивает самолет. Он был рыхлым и помятым, но он был завершён. Сакуса кладет самолет на стол, и, несмотря на многочисленные складки, он гордо стоит. Атсуму роется в своей сумке и достает ручку. Неловко вытирая ее салфеткой, он протягивает ее Сакусе, который берет ее, смутившись. — Напиши свой секрет! Я не буду подсматривать. Однако когда Атсуму поворачивается лицом к окну, Сакуса стучит по нему ручкой. Он передвигает самолет ближе, прямо в поле зрения Ацуму. Ацуму чувствует, как в его груди бурлит волнение, и приятно удивленная готовность. Ручка быстро и аккуратно движется по бумаге, синие чернила окрашивают корпус самолета. Когда Сакуса убирает руку, Ацуму вглядывается, чтобы разглядеть слова. "Я собираюсь играть в волейбол." — Хотя не думаю, что скоро это будет большим секретом, — говорит Сакуса. Атсуму качает головой, улыбаясь. — Нет, — говорит он, делая акцент на букве "т", — но и мой тоже скоро не будет. По крайней мере, мы теперь квиты. Сакуса слегка ухмыляется, и Атсуму кажется, что он смотрит на него слишком долго. Это правда странно. Он никогда не думал, что найдет утешение в незнакомце из самолета, но, возможно, в этом и заключалась новизна всего этого. Не похоже, что он когда-нибудь снова увидит Сакусу, так что терять ему было нечего. Однако эта мысль оставляет странное ощущение в его груди. Атсуму не успевает долго размышлять над этой мыслью, как слышит звон самолёта и снова загорается лампочка на ремне безопасности. " —Уважаемые пассажиры, мы собираемся приземлиться в международном аэропорту Кансай. Пожалуйста, пристегните ремни безопасности и..." — Похоже, мы уже прилетели, Сакуса-кун. Что ты думаешь о том, что смог сложить самолётик? — Удивлен, но... это было весело, — признаётся Сакуса. — Тогда я рад. — Атсуму улыбается. Спуск на землю проходит быстрее, чем ожидал Атсуму. Толчки и гул самолета, несущегося по трассе, говорят ему о том, что он наконец-то вернулся в Осаку после нескольких часов, проведенных в воздухе. Прозвучали объявления, и все собрали свой багаж, чтобы покинуть самолет. Хотя полёт закончился, Атсуму не мог не следовать за Сакусой до тех пор, пока они не прибыли в зону ожидания со своим багажом. Сакуса сидит рядом с Атсуму, его бумажный самолетик покоится на багаже, а он открывает приложение для обмена сообщениями. Атсуму проверяет свой телефон, и его глаза расширяются от шквала уведомлений на главном экране. Было несколько пропущенных звонков от Осаму, и, как по команде, телефон звонит, определитель номера слишком знаком и нервирует. Он нажимает на зеленую кнопку. — Тсуму! Черт, наконец-то ты ответил. — Я был в самолёте. — Его слова звучат странно. Как будто он говорит как робот, жестко и четко. — Это понятно. Черт, я так волновался. Ты так и не ответил. Я думал, что-то случилось. Атсуму сдерживает возглас, готовый вырваться из его горла. Он моргает, надеясь, что не разрыдается. Он уже достаточно поплакал в самолете и не собирается плакать снова, разве что когда встретится с Осаму, но это лишь формальность. — Прости, Саму, — шепчет Атсуму, имея в виду не только слова. Он слышит дрожащий вздох на другой стороне, и этого почти достаточно, чтобы начались слезы. Ключевое слово: почти. — Просто вернись домой. У меня есть лишний тунец. Смех вырывается из горла Атсуму. — Да, блять. У меня и другие дела есть. Я позвоню тебе, когда приеду. Я скучаю по тебе. Некоторое время Атсуму ничего не слышит. Он проверяет свой телефон, и, конечно же, определитель номера Осаму все еще там. — Алло? — Я тоже скучаю по тебе. Черт, похоже, он все-таки прослезился. — Я не буду повторять это дважды по телефону. Поторопись, Тсуму. — Да-да, не будь таким дотошным, — говорит Атсуму дрогнувшим голосом. Он фыркает. — Увидимся, Саму. — Увидимся, Тсуму. Звонок заканчивается, и Атсуму делает глубокий вдох. Напряжение в его теле уходит с каждым выдохом, и он поворачивается к Сакусе с широкой улыбкой. — Похоже, все прошло хорошо, — говорит Сакуса, на его лице играет едва заметная, но достаточная улыбка. — Да. Да, так и было, — говорит Атсуму. Он чувствует надежду. Хотя это был всего лишь шаг, этого было более чем достаточно, чтобы Атсуму стало легче дышать. — А ты? На этот раз Сакуса улыбается чуть шире. — Скоро приедет мой двоюродный брат, и отвезёт к родителям, но... Думаю, со мной всё будет в порядке. Я уверен, что справлюсь. — Он показывает жестом на бумажный самолетик, лежащий на багаже, его секрет скрыт крылом. — Это хорошо, — тихо говорит Атсуму, обводя взглядом крылья самолетика. Он открывает свою сумку и достает свой собственный самолётик, кладя его рядом с самолётиком Сакусы. Сакуса поднимает брови, но Атсуму отмахивается от него. Атсуму скручивает руку и подносит ее ко рту, делая вид, что это микрофон. — Два самолета встречаются в небе. Один из них какой-то мятый, — ничего, Сакуса-кун, это для драмы, – а другой какой-то жесткий! Какими секретами они поделятся? — Я в предвкушении, — уныло говорит Сакуса. — Не волнуйся, Сакуса-кун, все закончится хорошо. Несмотря на неожиданную встречу, эти двое хорошо сблизились, поделились секретами, о которых не осмеливались говорить. Потом один самолет спрашивает, мол, "технически мы только что встретились, но наша встреча должна уровнять нас в правах, чтобы стать друзьями, как ты думаешь?" Сакуса насмехается. — Это ты спрашиваешь? — Может, мне стоит сделать вопрос более очевидным? Сакуса мысленно хмыкает. — Думаю, я понял смысл. — И что...? Твой ответ? —с любопытством спрашивает Атсуму. — Возможно. Ты на пороге того, чтобы стать моим другом, Мия. — А-а-а. – Атсуму качает головой. — Ты только что признал, что мы вроде как друзья. — Сакуса слабо улыбнулся. — Я подумаю об этом, друг. — Хорошо, друг. — Атсуму усмехается, достает свой телефон, протирает его и предлагает Сакусе. — Почему бы тебе не дать мне свой номер? Сакуса берет телефон Атсуму, большими пальцами набирает свой номер. — Есть еще одна вещь, которая не совсем справедлива, Сакуса-кун. — И что же это? — Твое имя. Могу я получить немного больше, чем "Сакуса"? Сакуса на мгновение замирает, нависая большим пальцем над телефоном Атсуму. Он поднимает взгляд. — Думаю, я должен сказать это, не так ли? — Ммм, верно. Я научил тебя делать лучший самолётик в истории, так что я должен получить какую-то компенсацию, понимаешь? — Тогда... Киёми. Я Сакуса Киёми. — Киёми, — говорит Ацуму, подтягивая губы, когда смакует имя. Ощущения приятные. — Не так серьезно, как Сакуса, но все же длинновато. Сакуса усмехается. Атсуму решает, что не против услышать больше. — Это первое, что ты заметил? — Я очень наблюдательный... — Атсуму запнулся. Затем на его лице появляется дикая ухмылка. — ... Оми-кун. Сакуса недоверчиво смотрит на него. —Оми? — Можно мне так тебя называть? — спрашивает Атсуму, немного сомневаясь. Сакуса не отвечает. Однако его пальцы еще немного постукивают, прежде чем вернуть Атсуму его телефон. Сакуса жестом показывает на телефон. — Напиши мне, я уже должен идти. — Сакуса качает головой в сторону, указывая на серебристый автомобиль, припаркованный за большим стеклянным окном. — Но мне интересно, о чем ты мне напишешь. И вот Сакуса поворачивается, чтобы уйти, руки тянут его багаж. Другой рукой он держит бумажный самолётик, а на его губах застыла улыбка. Атсуму смотрит на свой телефон и, прочитав имя контакта, не может сдержать широкую ухмылку, пробежавшую по его лицу.

"Сакуса Киёми (Оми)"