show me the jagi

      Хёнджин совершенно точно уверен, что не переживёт сегодняшний вечер.       В последний раз он так нервничал перед выпускными экзаменами в колледже, вот без шуток. Он мечется по кухне, то открывая, то закрывая окно, до боли покусывая свою нижнюю губу. Неразобранная ёлка ненужным, быстро забытым хламом валяется на кухонном полу, а гирлянды, которые Хёнджин тщетно пытался распутать в течение мучительно-долгих размышлений, ещё более спутанным безобразием отправились обратно в коробку.       По сути, он уже дал Чанбину зелёный свет своим последним сообщением, и от мысли, что сейчас придётся что-то проговаривать вслух, у Хёнджина начинают мелко подрагивать пальцы. Запереться в спальне и сделать вид, что умер, однозначно не получится, потому что старший знает код от квартиры, и есть подозрение, что Чанбин голыми руками выбьет вообще любой замок, если это будет необходимо. Хёнджин смотрит на настенные часы, с ужасом осознавая, что старший должен быть на месте с минуты на минуту, в очередной раз (и чересчур громко) захлопывает окно, и проходит в гостиную, попутно собирая волосы в небрежный хвост на затылке. Кровь в жилах буквально стынет, когда до ушей доносится противный писк открывшейся входной двери и всё, что Хёнджин может, это медленно осесть на подлокотник своего дивана.       Чанбин, традиционно, в чёрном, сжимает спортивную сумку в левой руке, и его волосы неряшливым беспорядком выбиваются из под шапки. Они уже очень давно не оставались наедине, всегда кто-то, да был поблизости, то в кафе, то на сходках, то на прогулках, и от осознания, что они сейчас в его квартире только вдвоём, у Хёнджина спазмом сводит горло. Когда их взгляды пересекаются, у Хёнджина совершенно неиронично проходит холод по спине, потому что в глазах напротив он видит настолько нечеловеческую усталость, что становится больно дышать.       Это однозначно будет самый тяжёлый разговор за всю его жизнь.       Чанбин медленно выдыхает через нос, аккуратно ставит сумку на пол, и на некоторое время в комнате становится невыносимо тихо. Мыслей - просто рой, и одна накладывается на другую, не оставляя совершенно никакой возможности собрать всё это хоть в какое-то связное объяснение сложившегося, ну, всего.       Чанбин первый разрушает повисшую над ними большой невысказанной тяжестью тишину.       - Хёнджин, послушай. Если тебе стало очень скучно, или у тебя резко случился какой-то осенне-зимний спермотоксикоз, то знай, пожалуйста, что в таком случае мне от тебя ничего не нужно. Я лучше буду издалека наблюдать, как ты счастлив с кем-то ещё, чем подарю тебе какое-то мимолётное наслаждение, а потом буду зализывать свои раны в одиночестве.       Это больно.       Хёнджин прекрасно знал, на что он шёл, но он совершенно точно не был готов, что ему будет настолько тяжело сейчас обнажать перед Чанбином свою душу. Где-то в глубине черепной коробки, уверенным джисоновым голосом, словно мантрой, повторяется одно единственное "собери своё дерьмо и действуй".       Если он этого не сделает сейчас, то не сможет уже никогда, и даже наплевать, если расплачется в процессе.       - Дело вовсе не в этом, Бин.       Вдох-выдох, Хван Хёнджин. Всё ты можешь.       - Я не знаю, как это вышло, боже. Просто, в какой-то момент я посмотрел на тебя, и почувствовал себя так спокойно и правильно, как будто спустя долгое время домой вернулся. Типа, мне всегда с тобой было комфортно, но последние бесконечно-долгие недели, что-то во мне перевернулось совершенно в противоположную сторону, и теперь, каждый раз, когда ты слишком близко, внутри всё трепещет. Знаешь, как будто кто-то рябь по поверхности озера пускает, и когда я впервые почувствовал этот трепет, я просто до усрачки испугался, хён.       Хёнджин не может не заметить, как заметно напряглись чужие плечи. Чанбин ничего не спрашивает и не говорит, просто молча просит продолжать, а Хёнджин снова чувствует, как всё внутри него трясётся, потому что, вот же он, прямо перед ним, совсем рядом, но как будто за сотни километров от него. Хёнджин нервно облизывает губы и глубоко вдыхает, прежде чем продолжить.       - Я испугался, не потому что осознал, что испытываю к тебе какие-то чувства, нет. Я испугался, потому что ты мой друг, потому что я знаю тебя, сколько? Лет семь уже? Больше? И я сначала решил отогнать все эти странные чувства от себя, потому что для меня их просто слишком много. Мне слишком тяжело и непривычно чувствовать такое огромное нечто по отношению к кому-то, оно просто внутри не помещается, понимаешь? Мне словно грудную клетку разрывает, когда ты на меня смотришь, честное слово.       Хёнджин совершенно не осознаёт что, всё-таки, плачет. Чанбин смотрит на него с такой всепоглощающей нежностью во взгляде, что проще умереть, прямо здесь и сейчас, чем сказать ещё хоть слово. Но Хёнджин смело открывает рот, чтобы продолжить свою маленькую исповедь, в надежде задышать чуть свободнее.       - Я отталкивал тебя, потому что меньше всего на свете я хочу тебя потерять, Чанбин. Потому что, просто иметь тебя в моей жизни - мне намного важнее, чем целовать тебя, просыпаться и засыпать в твоих объятиях. Но я так устал плакать по вечерам, потому что каждый раз, когда вижу тебя, мне выкручивает кости от желания просто к тебе прикасаться, и я лучше рискну всем, что между нами уже есть, чем хотя бы ещё один день проведу без тебя.       Когда Чанбин оказался рядом, Хёнджин совершенно упускает из виду, но от чужой близости сразу становится так спокойно, что всё, что он может - это позволять вытирать влажные дорожки со своих щёк и ластиться к каждому прикосновению тёплых пальцев.       - Просто скажи мне, чего ты хочешь?       Хёнджин выдыхает весь воздух, который невольно задерживал всё это время, и вместе с ним - немного тяжести с души.       - Я хочу быть с тобой столько, сколько возможно.       А потом воздух выбивают из него полностью, потому что Чанбин сжимает его в медвежьих объятиях и валит на диван, Хёнджин издаёт какое-то странное бульканье, похожее скорее на сдавленный писк, и позволяет себе облегчённо рассмеяться, обнимая Чанбина в ответ.       Бог знает, как долго они пролежали в таком положении, прежде чем Чанбин устроил свой подбородок на чужой груди с самым счастливым выражением лица, которое Хёнджин когда-либо у него видел.       - Мне дышать трудно.       - У меня с тобой всегда так.       - Фу.       Чанбин смеётся заливисто и искренне, а у Хёнджина какой-то перезвон колокольчиков по всем внутренностям. Старший приподнимается на руках, и подползает чуть повыше, нависая сверху.       - Ладно. Может, не всегда, но последние пару месяцев точно.       Хёнджин смеётся, с каждой секундой ощущая весь свой внутренний трепет всё сильнее, тычет пальцем в чужую грудь, силится дышать чуть более размеренно, потому что чужие, невысказанные эмоции, читаются во взгляде напротив, и стотонной плитой давят на сердце.       - Спасибо.       Если бы Хёнджин сейчас видел себя в зеркало, он бы явно скукожился от того, насколько нелепое у него выражения лица. Скажи ему кто-то месяца полтора назад, что он способен сиять, как рождественская лампочка, просто от чужого присутствия рядом - он бы некрасиво рассмеялся тому человеку в лицо.       Чанбин красивый, и не может перестать улыбаться, а Хёнджину теперь ничто не мешает запустить пальцы тому в волосы.       - За что?       - За то что даёшь нам шанс.       Наверное, ещё не скоро получится дышать правильно, пока Чанбин настолько близко, пока смотрит на него таким взглядом, говорит с ним таким голосом, заставляет теряться во времени.       - Хёнджин, можно я тебя, наконец-то, поцелую?       - Пожалуйста.       Когда чужие губы накрывают его собственные, а горячая и сильная ладонь сжимается на его тонкой талии, Хёнджин совершенно не уверен, что теперь когда-нибудь сможет Чанбина отпустить.