Жеребец.

Прозрачная водная гладь реки колышется от лёгкого дуновения ветра, отражая блеск яркого солнца. Сквозь неё видно каждый камешек на неглубоком дне, каждое морское растение, мирно качающееся в такт течению, каждую проплывающую неведомо куда рыбку, быстро двигающую своим острым плавничком. Аня вздыхает с наслаждением, прикрыв глаза, а затем вновь принимается глядеть в воду, перевалившись через бортик у моста над рекой. Всё чудесно, всё мирно, всё то самое. -Рыбки такие крошечные,- подмечает девушка,- а нет!- резко восклицает она,- вон та ебать гигантская! Она смотрит и дивится. Реально...посреди реки жирным грузом развалилась здоровенная, как Нормандский столб, жирная рыба. Не, не рыба- РЫБИЩЕ! Не, не рыбище- ЖИРЫБИЩЕ! Затем эта жирыбища как посмотрит своим жирным глазом на Аню, как тряхнёт своим жирным, покрытым жирной чешуёй хвостом, как выдаст ещё какое-нибудь жирное телодвижение, что уже и не придумать больной фантазии Ани. Она в холодном поту и с сорвавшимся с губ криком просыпается в своей уютной, тёплой, любовной, отдающей сеном, семейной постели, испуганно, жадно глотая ртом воздух от пугающего сна. Глядит на мирно спящего Жанни и успокаивается. А ему хоть бы хны, и-го-го или типо того. Ему снятся скачки, отчего тот улыбается выставленными вперёд крупными зубами и сопит в подушку, пропитанную влагой от пущенных в неё слюней. Она ложится обратно, ёрзая в кровати, чтобы поудобней лечь. Приближается ближе к вечно-палачно-вечно-шоколадно-twixовому тому самому своему выбору, сворачиваясь в маленький клубочек, словно котёнок, что пытается согреться, утыкаясь аккуратненьким носиком в его плечо, предварительно нежно поцеловав мужа в лоб, и засыпает сладким сном. Сладким, словно те самые прожитые годы с тем самым Жаном, которого встретила после того самого съедения той самой булки в тот самый день перед той самой встречей на том самом поле, которых олицетворяют те самые вечные палки того самого вечно шоколадного twix’а. Сквозь предательски прозрачные занавески предательски светит предательское солнце, вынуждая сначала щуриться, потом пытаться спрятаться за одеялом, подушкой, Жаном или его сеном, и только после открыть глаза и забить досками это ёбаное окно, потому что ну, хули ты так ярко светишь, солнце, а? Дай поспать, ну, э... Девушка встаёт наконец, а Жана как и не было. Наверное, на скачках. Она открывает шкаф с одеждой, откуда на неё выпадают те самые трусы многолетней уже давности, ещё влажные, отдающие запахом мочи, как подмечает Аня. Достаёт полотенце и идёт принимать ванну. Когда горячие струйки воды массажно касаются тела, её вдруг осеняет. Рыба! Рыбище! ЖИРЫБИЩЕ! Во сне рыба- это к беременности. Она вся такая развесёлая, перевозбуждённая, вдохновлённая, предвкушающая бежит прямо из душа, в чём мать родила- а родила она её в джинсах прямого кроя с талией, сидящей плотно на бёдрах, футболке с принтом с тем самым фиолетовым драконом из пародии на «My little pony», что курил дурь через бонг, и разъёбанных почти в хламину, что уже пальцы босых ног трутся об шершавый асфальт, вылезая из-под отклеивающейся подошвы, converse’ов, ведь, как заверял боженька Курт Кобейн: «Если конверсы не похожи на кусок разлагающейся спермы динозавра, которую сначала нашли замороженной, а потом ещё три сотни лет размораживали, то это уже не конверсы». 1...2! 2 полоски. Она не могла удержаться и прямо посреди аптеки стоит и писает на тот самый тест на ту самую беременность, что тем самым предсказал ей тот самый сон с той самой ЖИРЫБИЩЕЙ. Безусловно это счастье!! Еле сдерживаясь, чтобы не начать на радостях всё подряд крушить, она бежит домой, чтобы рассказать своему Жанни такую радостную новость, чтобы после отметить сегодняшнюю дату «тем самым» днём в календаре. И тут она встречает, прямо на выходе из аптеки, своего бывшего азиатского Тэхёнского кумира, по которому дважды становилась мокрой под дождём. А бывший лишь потому, что теперь и кумир, и любимый муж, и любимый питомец, и просто самый лучший мужчина, и тот самый- это Жан! И в целом мире для неё не найдётся никого, кто хоть чуть-чуть уподобится такому же величию в горящих глазах Ани Альпенгольд, как Жан Кирштайн. Они обмениваются парой фраз, парой взглядов, парой улыбок и парой прощальных рукопожатий, после чего Аня бежит наконец домой. Но не всё так просто. Жан всё видел и всё неправильно понял. Когда девушка говорит о беременности и выжидающе глядит на своего невероятного мужа, такая та самая его реакция её смущает. -Это не мой ребёнок!- на эмоциях кричит Жан,- остренького захотелось? Вот и оставайся с ним! -Чегооооо!- кричит на таких же эмоциях Аня в ответ,- ну, и скачи отсюда! Непарнокопытное!! Пусть из тебя казу сделают! Он хватает дверь своей той самой сильной рукой и со всей силой своей той самой сильной руки и громким хлопком захлопывает её, оставляя девушку во всепоглощающем одиночестве пустого дома. Она заливается горькими слезами не понимая, почему он так с ней поступил, ведь запах сена и конского навоза выветривается долго, а он дверь закрыл. Так они разошлись.