Забытые чердаки

»…Время шло, и любовь, возникшая из склонности, всë крепла и крепла. Белый Клык сам начал чувствовать это, хотя и бессознательно. Любовь давала знать о себе ощущением пустоты, которая настойчиво, жадно требовала заполнения. Любовь принесла с собой боль и тревогу, которые утихали только от прикосновения руки нового бога. В эти минуты любовь становилась радостью — необузданной радостью, пронизывающей всё существо Белого Клыка. Но стоило богу уйти, как боль и тревога возвращались и Белого Клыка снова охватывало ощущение пустоты, ощущение голода, властно требующего утоления…» «Белый Клык» Джек Лондон

Стервятник       «Любовь», — думает Стервятник, — «Это совсем не удовольствие». Потому что это — зависимость, делающая тебя безвольным. Это добровольное рабство. Любовь — клетка. Самая приятная тюрьма, которая только возможна. И самая ужасная, когда знаешь, что ничем хорошим это не закончится.       Он просыпается в своей кровати, вскакивает, весь в холодном поту, совсем как от кошмара.       Рекс видит её во сне каждую ночь, девушка игриво улыбается, манит его за собой, то скрываясь в густой листве леса, то вновь появляясь перед глазами. Лица не рассмотреть, в памяти отпечатывается лишь широкая чеширская улыбка.       Он старается отвлекаться, на реальность, на брата и друзей, окружающий мир шумен и в нем нет ничего такого же завораживающего, как сон… Иногда его неплохо отвлекала одна девчонка, подручная Седого, роста с скамейку, а гонору как у молодой антилопы, иногда брат вовлекал в долгие, тянущиеся как жвачка разговоры, всё это помогало, но ненадолго, до первой секунды такого долгожданного сна…       Сиамцы неделимы, как будто их и не разделяли однажды в прошлом, одинаковые до жути, и разные по сути. У них никогда не было тайн друг от друга, до недавних пор.       Максу не стоит знать, о снах, и о щемящей сердце непонятной тоске, которая приходит об руку с ними. До определенного момента, казалось, что личность девушки из сна — единственная загадка достойная решения.       Острая боль, сжимающая тело, не даёт расслабиться, застигая в разных частях Дома, при взгляде на пробегающую мимо крысу, при виде скамейки под дубом…       Но в какой-то момент боль притупляется. Не исчезает, — потому что Рекс почему-то на сто процентов знает, что она с ним навсегда — но становится не такой отчаянно-острой. Он снова может дышать, пусть и лёгкие его как будто проткнуты ножом. Словно заново учится дышать, понимать этот мир, осиротевший после еë ухода, но наполняющийся новыми красками. А кто такая она? Какая-то часть души металась в тоске и непонятном чувстве разлуки с кем-то важным…       Но в одно мгновение эта боль исчезает, заменяясь абсолютной агонией…       Ведь день, когда ты теряешь кого-то — не самый худший. В конце концов, тебе есть, что делать. Хуже всего дни, когда они продолжают оставаться мёртвыми.       И с тех пор Стервятник не думает уже ни о чëм кроме того, что было бы лучше умереть тогда, когда хочется жить, чем дожить до того, как захочется умереть. Потому что отныне у него один вопрос достойный ответа. Все считают боль худшим ощущением. Это не так… «Разве может быть что-то хуже этой бесконечной тишины внутри меня?» Курильщик       Эту картину он написал как будто в бреду, резкими мазками, без единой плавной линии. Девушка на полотне лишь след ускользающего воспоминания, как и черноволосый парень ведущий её за руку сквозь чащу.       Оба смутно знакомые, как старые друзья или просто случайные люди, отпечатавшиеся на подкорке.       На крайней выставке, картина не возымела успех, только двое человек намертво замерли у неё, зачарованным взглядом облизывая каждый миллиметр рисунка.       Рыжий и Черный редко когда могли стоять рука об руку больше десяти минут, без распрей и споров, но сейчас в выставочном зале Б, царила тишина, нарушаемая только тихим дыханием. С дьявольским упорством оба пытались разглядеть в незнакомцах старых друзей.       Курильщик и сам рассматривал свою картину, будто видел её впервые, ведь в самом её углу игровыми вензелями была выведена фраза, которую он точно не писал. «На мне узоров нет и цветы не растут…» По ту сторону       Дальше по длинной-длинной дороге мимо закусочной, сквозь дебри леса, через поля, побережье и одно небольшое озеро, стоит дом. Небольшой, с верандой и столиком на двоих, покосившейся оградкой и заросшим вишнёвым садом за ней.       Девочка из стекла слишком долго искала этот дом, хотя знала этот путь лучше других, мальчик из камня не уставал её ждать, на крыльце, с двумя кружками чая, каждый вечер из сотен прожитых, хотя и не верил что она придет.       Но однажды…       Она вышла из леса, уставшая, то что раньше было белой рубашкой, сейчас висело на худом теле, испачканной кровью тряпкой, с вышитой лилией на кармане. А он лишь склонив голову набок наблюдал, не сосчитать сколько раз он уже видел её призрак, она обнимала его во сне или курила в кресле, аристократично вытянув шею, бежала от него через поле весело хохоча… Слепой больше не верил своим глазам, они слишком часто его подводили, выдавая слишком желанное, за действительное.       Но сейчас привидение, медленно перебирая ногами, двигалась в сторону дома, слишком долго для видения, и её вид… Именно такой он видел её в последний раз, распластанной на деревянном полу, в кровавой рубашке, он стоял над ней душой, чувствуя, как утекает её жизнь, но всё равно не смог заставить себя остаться. Слепой предпочёл жить в вечном ожидании, чем увидеть, как молния в последний раз блестит в грозовых глазах.       Кружки покатились по ступенькам, расплескивая чай на землю, когда он вскочил, устремлялись ей на встречу, в последний раз отчаянно надеясь, что она настоящая…       Лёгкое тело в его руках, такое знакомое, его вес не сравним с тяжестью ноши, что свалилась с его плеч в момент, когда он почувствовал родной аромат — груша и неприятности. Судорожно дыша, Слепой прижимал её к себе, так сильно как только мог.       — Я скучал по тебе, — сказал он так тихо, что она едва не упустила это. — Где же тебя носило.       — Извини, что я так долго, — хриплый голос, и усталая улыбка, — заблудилась на дороге жизни. Лес вёл меня самыми красивыми дорогами…       Чай снова в кружках, солнце укатилось за горизонт, уступая место звёздам и молодой луне. На крыльце сидели двое, облачка дыма поднимались, переплетаясь в воздухе, и растворяясь в вечернем воздухе.       Сирена привалившись спиной к груди Слепого, сонно смотрела на горизонт. Она знала что, чуть дальше по полю, вдоль студёной реки ещё один домик, практически на утесе над морем, с верандой поменьше, на которой одиноко покачивается кресло-качалка, небольшой садик с огородом и прудиком, где водятся слишком откормленные золотые рыбки.       Сирена улыбнулась рассматривая Седого в зарослях плюща у его покосившегося забора, глубоко вздохнула поднимая глаза на Слепого:       — Зачем ты это сделала? — он опередил её и задал вопрос первым.       Глаза Сирены будто затянулись тучами за секунда до того, как она подала голос:       — Знаешь, почему я всегда выигрываю в шахматы? — она взглянула в его глаза и дождалась вопросительного кивка — У меня есть секретный ход — опрокинуть доску. Не можешь выиграть по правилам, заставь всех вокруг играть по твоим…       Слепой понимающе кивнул, прикладывая к губам сигарету, он знал, что она задаст еще один, самый важный вопрос:       — Скажи… — еë голос предательский дрогнул.       — Всё что угодно.       — Они будут счастливы?       — Мы приложили для этого все усилия, так что они просто обязаны… — он погладил её по волосам, рассматривая каждую деталь лица. — Особенно Сфинкс, со всей той кучей денег, которую ты на него сбросила.       — Надеюсь он догадался, для чего я это сделала.       — Русалка поможет ему разобраться…

***

      В окно проникал тёплый свет восходящего солнца, он бродил по конечностям выглядывающим из-под одеяла, суя свой нос во все углы комнаты, силясь заполнить собой всё пространство:       — Наверное, ты какое-то время думал, что я умерла?       
— Да. 
      — И каково это было?       
— Самый долгие пять лет в моей жизни. 
      — Но прошло ведь не больше месяца. 
      — Позволь мне судить о времени.       И вот этот смех, перезвон колыбельной ветров, он ухмыляется в ответ, размышляя о том, что он знатно приуменьшил, ведь прошедшее время казалось вечностью в объятиях агонии. Зарывшись носом в светлую макушку, Слепой прикрыл глаза, проваливаясь в негу беззаботности, складывалось такое ощущение, что он всю жизнь жил с грузом за спиной, и вот груз исчез и легкость такая, что вот вот взлетишь.       — Но сейчас ты со мной, и не важно что с нами было раньше, всë кончено.

no more