Ночная епитимия

— Святой отец, я согрешил. Он стоял коленями на холодном и жестком мраморе, с заведенными за спину руками. Веревка, как змея, крепко сжимала Бокуто, начиная от запястий, закручиваясь в узлы, переходила к плечам, плетя свой узор, обхватывала грудь, плавно перетекая от лопаток, петлей затянулась на шее. — Мной овладела похоть, — жаркий шепот эхом отлетал от стен пустой церкви. — Я думал о Вас днями и ночами. Ночами все же больше. Акааши молча взирал на него своим холодным, замораживающим взглядом, подсвеченный лишь слабым лунным светом и зажженными свечами. Будто ангел сошедший с небес. Он чуть нагнулся и коснулся холодной ладонью щеки Бокуто. — Позвольте мне замолить свои грехи. В серых глазах напротив плясали огни горящих свечей, отчего у Котаро перехватило дыхание. Его падший ангел, сошедший с небес за свои грехи, взял в руки одну из свечей, наклоняя ее над плечом Бокуто. Огонь расплавил воск также легко, как Акааши — сердце Бокуто, капая на оголенную кожу. Крупные капли стекали на грудь и спину, оставляя небольшие дорожки. Первые секунды было обжигающе горячо. Когда воск чуть подсох стало на удивление приятно. А уже через минуту воск стал приносить прохладу. Котаро прикусил губу от смешанных ощущений. Дьявол, как ему это нравилось… — Еще, — он хотел быть требовательным, но из горла вырвалась почти мольба. — Какой ненасытный грешник, — Акааши довольно усмехнулся, беря в руки толстую свечу, в которой скопилось больше расплавленного воска. Стоять в такой позе было неудобно: холодный мрамор это не мягкая кровать, руки за спиной начали затекать, а веревки чуть сжимали грудь и шею, мешая сделать глубокий вдох, заставляя задыхаться от чувств, от страсти, от наслаждения. Прохлада в помещении контрастировала с жаром воска на плечах и шее, отчего по коже пробегали мурашки. Или от язычков пламени в серых глазах священника. Как же ему хотелось снять с Акааши черную рясу, прижать к алтарю и срывать из его горла стоны и крики. Бокуто прикрыл глаза, представляя эту картину. Ох, он будет гореть в аду, но со сладким воспоминанием об Акааши. — Смотри на меня, — от стального голоса, эхом ударяющегося в стены, Бокуто распахнул глаза. Длинные пальцы провели линию от груди к подбородку, приподнимая голову вверх. Акааши отстранился, расстегивая две пуговицы на шее, развязал пояс и повел плечами. Черная ткань упала к его ногам, открывая вид полностью обнаженного Кейджи. В горле у Котаро пересохло, а в голове забился хор колоколов. Он облизнул пересохшие губы, сглатывая непрошенный ком в горле. — Святой отец, позвольте… Акааши подошел ближе, подставляя член к чужому лицу, и Бокуто послушно открыл рот, обхватив головку губами. Хотелось подразнить, растянуть момент, но Котаро был на пределе. Он захватывает сразу так глубоко, как только может, проводя языком по по всей длине. Кейджи, кажется, вздрогнул и не смог сдержать тихого стона. Бокуто на мгновение замер вслушиваясь, пока чужая ладонь не зарылась в волосах, притягивая ближе, вынуждая продолжать, и Бокуто охотно подчинялся. Акааши Кейджи был произведением искусства. Невероятным. Восхитительным. Микеланджело никогда бы не смог запечатлеть в камне все линии тела, все выступы, родинки, идеальные даже сейчас волосы. Улыбка Мона Лизы не стояла рядом с приоткрытыми губами Кейджи, откинутой головой и полуприкрытыми глазами. Дьявол не так обворожителен как Акааши. А может Акааши и есть сам Дьявол. Вязкая жидкость скользит по горлу, Бокуто глотает, стараясь не упустить ни капли. Щеки Кейджи чуть порозовели, он смотрит почти равнодушно. Котаро усмехается, развратно облизывая губы. Его искуситель заходит за спину Бокуто, вставая на колени, раздвигая его ноги шире, прижимаясь к спине своим горячим, пылающим как в адском пламене, телом. Член Кейджи упирается в ягодицы, но тот не спешит входить. Одной рукой он снимает с плеча и шеи воск. Тот отходит почти легко, цепляясь за волоски на теле. Вторая рука тянет за веревку на шее. Бокуто давится вдохом и откидывает назад голову. Давление на шею и дыхательные пути будоражит. Вдоха через нос не хватает, но дышит им, вдыхая запах Акааши. Головокружительный запах церковных свечей и ладана. Но так мало, хочется еще и еще… Вторая рука Кейджи скользит по голому торсу, намеренно обходя зону паха. Касания обжигаю живот, ребра, грудь, пальцы невесомо ведут по боку Котаро, пронизывая все тело током. Бокуто непроизвольно выгибается, кожей чувствую победную улыбку на губах его падшего ангела. — Я буду молиться за нас двоих. Жаркий шепот опаляет ухо. Кейджи чуть прикусывает его, оттягивая мочку. Ведет языком по шее, впивается в нее зубами, до боли, до новой волны возбуждения. Он зализывает раны, оставляет метки, снова кусает. Внизу живота все тянет, и Акааши, сам бог, услышав его беззвучные мольбы, берет возбужденный член у основания, проводит по всей длине, то увеличивая, то замедляя темп. Играет с ним, дразнится, заставляя кусать губы, стонать, срывая голос. Тишину церкви нарушало рваное дыхание Бокуто и хриплые стоны, от которых у Акааши крышу сносит. Напротив Котаро распятый иисус, осуждающе смотрящий на совершающееся кощунство — молчаливый третий, наблюдающий, но, слава богу, не присоединяющийся. От таких мыслей Бокуто хотелось усмехнуться, но из горла снова вырвался томный стон. Тонкие пальцы прошлись по чувствительной головке, обвели уретру, чуть надавливая, и Котаро кончил в руку Кейджи, выдохнув чужое имя, так сладко звучащее на губах. Акааши чуть отодвинулся и повернул голову Котаро, насколько позволяли веревки, чтобы было видно, как Кейджи подносит ладонь к лицу, слизывая белую жидкость. Котаро будто костер, в который влили спирт, резко запылал сильнее, сгорая в своем же огне. — Для Вас, Бокуто-сан, я святой отец. В серых глазах ни проблеска света. Такие завораживающие и глубокие, что хотелось утонуть в них. Утонуть вместе с Акааши в своих грехах. Губы Кейджи мягкие и соленые, то ли от пота, то ли от крови, выступившей из-за сильных прикусываний. Язык толкается внутрь, с таким голодом и нетерпением, что становится тяжело дышать. Или это из-за веревки, которая все еще сжимает шею и грудь. Бокуто трется бедрами о пах Кейджи, прижимаясь спиной к его груди. — Господи, трахни меня. Акааши хрипло рассмеялся, и эхо подхватило, увеличивая громкость. Ох, этот голос, этот смех, эти стоны — ради них Бокуто готов спуститься в ад добровольно. Ради них Бокуто ходит в церковь чаще, чем самый преданный верующий. Акааши грубо толкнул Бокуто, придавливая к холодному мрамору. Несколько долгих секунд он лежал неподвижно, пока длинные пальцы в смазке, не протолкнулись внутрь, расстягивая мышцы. Его движения нарочито медленные, дразнящие, и Бокуто кусает губы в нетерпении. Пальцы задевают простату, из горла вырывается очередной несдержанный стон. Котаро насаживается на тонкие пальцы сильнее, пытаясь задать свой темп, но Акааши цыкает, вытаскивая пальцы, и Бокуто чуть ли не хнычет. — Святой отец… Ака… Он давится вскриком, когда Кейджи резким толчком входит во всю длину, задевая чувствительные точки. Он двигается медленно, будто пробуя, дразня, будто в первую встречу не распробовал. Бокуто тонет в ощущениях, пока Кейджи осыпает его спину поцелуями, прикусывая кожу, царапаясь, блуждая руками по особо чувствительным бокам, пересчитывая пальцами его ребра, заставляя выгибаться в спине, срывать голос в хриплых криках. Бокуто — холст, на котором Кейджи хотелось творить, оставляя на нем доказательства своих грехов. Очень сладких грехов. Акааши дышит тяжело и рвано прямо на ухо Котаро. Его движения становятся быстрее и жестче, пока оргазм не накрывает их волной. В голове Бокуто туманно и пусто — у него всегда в голове пусто, но сейчас особенно. Он даже не сразу замечает, как тело освобождается от веревки, а Акааши уже накидывает черную рясу, застегивая пуговицы на шее. — Я буду ждать Вас послезавтра на повторную епитимию. Одного наказания в Вашем случае слишком мало. Бокуто пошло облизнулся. Он погрязнет в грехах так сильно, что количество их встреч ради очищения души придется увеличить.