Вечерняя сказка

      Ночь переломилась, ведь близился Рамадан. Переломилась, как огромный снежок весной: на небо выкатились луна, круглая и белая, и насквозь просвеченные ею облака. Облака были узкими, белыми, с грязной серостью и застывали мрачно — тенями. Дальше, в предгорьях, где от холодного ветра стыла и вяла трава, воздух сгустился и стал совсем плотен, тёмен. Внизу, в жемчужно-белых водах Чёрного моря, тоже всё зачернелось, — и всё же грохот: один, что днём, что ночью — стоял до вышины, наполняя пустую, холодную тишину.       Отец Осман спать ещё не лёг. Он допоздна читал Коран. Два раза, обеспокоенный тихими стонами из комнаты дочки, он шёл к дверям и осторожно — в самую узкую щель, какую мог, — заглядывал к ней. Нефес спала, и одно это уже согревало его отцовское сердце. Она была безмятежна, как ягнёнок, — и вдруг её лицо сжималось: хмурилась переносица, морщились губы; её руки находили Йигита и обхватывали крепко-накрепко.       Его старое отцовское сердце сжималось. В первый раз он разбудил её и, хотя отнёсся с улыбкой, желая подбодрить, всё же дал своему сердцу захолодеть; Нефес проснулась совершенно безумная: с бегающими красными глазами, растрёпанная, с глубоким вдохом — точно она желала закричать. Она сжалась, точно стыдливая козочка, когда он хотел погладить её по голове, а после легла на бок и он накрыл её одеялом. Ему было в радость, что она заснула. Но вскоре стон повторился. Отец Осман не осмелился будить её опять, погладил по волосам, присев на краешек кровати и подтянув одеяло на плечо Йигиту. Она понемногу успокоилась, и дыхание её выровнялось, и даже щека, по которой он провёл, стала тёплой. Успокоенный, он ещё раз посмотрел на них от двери — и отошёл, не закрывая её до конца.       Уже в комнате отец Осман поднял руки, со смирением моля Аллаха ниспослать дочери своё благословение.       Молился он искренне, с четверть часа. Он беспокоился и о своей душе, и потому в конце попросил и ему дать своё благословение:       — О, Аллах, я прошу у Тебя наставления, богобоязненности, целомудрия и достатка!       После молитвы он закрыл Коран и сел, ссутуленный, к окну. Тишина была тяжёлая, абсолютной. Только ветерок шевелился вокруг неподвижных елей. Неспокойно ему было. Отец Осман пару раз вздохнул.       Давно — ещё в юность Асие — на этом доме сидела птица счастье. Всюду росли красные гиацинты, и Асие, весёлая и шумная, нередко шутливо зазывала к ним Мустафу. И тот приезжал. Отец Осман всегда видел его издали: прихорашивающегося, одёргивающего галстук.       После замужества Асие он стал больше времени проводить в молитве и посте, готовя себя к Барзаху, убрал кусты гиацинтов и развёл огород, где любил работать рано, во всяком случае до полудня. Именно таким утром к нему привезли Нефес. И его стариковское сердце сжалось, когда он увидел её: напуганную, с красными от слёз глазами, со сломанными пальцами, дрожащими, кое-как замотанными. Он был рад принять эту девушку в свой дом и назвать дочерью. Кто же, как не он, поможет ей справиться с бедой?       С тех ему стало казаться, что птица счастья вновь в его доме. Смешно сказать! Он уже забыл, каково это, гонять кавалеров со своего двора. Теперь Тахир приезжал почти каждую ночь: хотя он и говорил, что ему надо помолиться в медресе, отец Осман знал правду. Яростный Тахир влюблён в Нефес! Не менее упрямый, чем старший брат, он готов был ночевать около их дома.       Отец Осман не мог не признать, что их яростный Тахир изменился. Был неотёсанный, ершистый, нетерпеливый мальчишка под тридцать лет — а стал упрямым, верным мужем. Отец Осман любил его, сколько знал, хотя и бывал недоволен его воистину безумными выходками. Подраться, уйти в море без предупреждения — он мог сделать всё это. И в своей неконтролируемой, неуёмной жажде справедливости он мог сделать только хуже людям, которых любил.       Именно этого и опасался отец Осман.       Он видел, как теплел взгляд их безумного Тахира, стоило Нефес появиться рядом. С нею он готов был прислушиваться к мнению других, и за одно это отец Осман готов был благодарить Аллаха. Но он назвал Нефес дочерью, и теперь его долг — заботиться о ней так же, как об Асие. А яростный Тахир мог сделать ей больно — и не заметить этого.       Он мог не позволить ему приходить к Нефес, и тогда бы Тахир встречался с ней в другом месте, хотя бы на берегу. Всё что он мог — это держать их при себя, видеть, что с ними происходит, и направлять их благим словом.

— 2 –

      Шорох гравия раздался неожиданно, и по окнам скользнул свет фар. Отец Осман с холодеющим сердцем поднялся и выглянул в окна: приехала машина Тахира. Он суетливо поспешил в прихожую и открыл на секунду раньше, чем гость успел постучать; сжатый кулак Тахира уже висел над дверью. Они улыбнулись друг другу, и отец Осман радушно пригласил его внутрь.       — К добру ли, безумный Тахир?       — К добру, учитель Осман, — ответил Тахир негромко. — Где Беррак? — спросил он и глянул хмуро, исподлобья.       — Дочка в медресе, — вздохнул он.       Тахир прошёл в комнату, до конца расстёгивая молнию на куртке, и сел на топчан. Отец Осман, взяв со стола чётки, пристроился рядом и постарался перебирать их как можно тише, пока зять тёр ладонь об ладонь, громко дышал и водил взглядом по потолку.       — Что-то случилось, Тахир?       С хмурого, загорелого лица на него уставились глаза, и отец Осман успел ещё раз перебрать в руках чётки, прежде чем Тахир ответил:       — Я пришёл посоветоваться… — Только сказав это, он постучал по коленям ладонями и после — пальцами.       Отец Осман не решился вновь спрашивать и перебрал чётки. Круглый гладкий камень цвета морского песка с пеной упал к нему на колено; за тем — другой, третий. Краем глазам отец Осман всегда видел, что пальцы Тахиры сжимаются на коленях, и с ласковым недоумением качал головою. Принуждать же его рассказывать отец Осман не считал нужным.       Стон раздался вначале тихий, и всё же отец Осман похолодел изнутри, приподнял голову. К дверям повернулся и Тахир. Тихий, на грани слышимости, вздох перерос во всхлип, в вой. Тахир сразу же встал и быстро вошёл в комнату. Учитель еле-еле за ним поспевал и остановился в дверях, сложа руки в молитвенном жесте.       Тахир уже встал на колени около кровати и тряс Нефес за плечи, осторожно стучал по щекам. Её вой становился лишь сильнее, и отец Осман с прилившим к щекам жаром увидел дрожащие пальцы, зажатые под металлические поручни кровати.       — Нефес, проснись же! — Тахир сказал это громко и — беспомощно оглянулся на отца Османа.       Отец Осман шептал горячую молитву. Но он видел, какое отчаяние затемнило глаза Тахиру; его мольбы делались всё жарче и быстрее. Тахир опять склонился над кроватью:       — Нефес, Нефес!       — Ведат… Ведат, не надо! — она оттолкнула ладонь Тахира, откинула от себя подушку, забилась в край кровати — и наступила тишина, горькая, полная тихой молитвой учителя Османа, который и не осознавал, что до сих пор её шепчет. Тахир вдруг втянул воздух.       — Тахир… — Оглушил их всех чуть слышный, дрожащий голос Нефес.       Тот промолчал, и отец Осман сжавшимся сердцем понял, что это было худшее, что могло произойти сейчас. Нефес приподнялась и убрала с лица волосы, наклоняя голову и поджимая дрожащие губы. В глаза Тахиру она глядела на мигая; её взгляд наполнила мука, и из уголков глаз выкатились маленькие слезы. Она сморгнула их. Отец Осман попытался было сказать успокаивающее слово Тахиру… Но тот встал медленно, как бы надломленный, и вышел из комнаты.       Учитель Осман оглянулся ему вслед — и поник.       Нефес сразу же села, дрожащими пальцами включила ночник, и яркий свет из-под абажура наполнил комнату. Учитель Осман напряжённым слухом уловил, как хлопнула входная дверь и зашуршал гравий под отъезжающим автомобилем. Тахир промолчал — об этом думать было тяжело. Не случалось ещё такого, чтобы этот безумный, яростный человек молчал. Но вместе с тем отец и облегчение чувствовал отец Осман.       Он присел рядом с дочерью. Она обернулась к нему, поднесла руку к груди. У неё были красные глаза, полные слёз; лицо точно помертвело — в синь побелело, на лбу появились морщины; искусанные губы дрожали; они точно пытались выговорить слово и не могли.       Отец Осман взял её руку в свою и положил на колено.       — Тахир!.. — И Нефес вздрогнула, взметнулась, точно встревоженная горлица, и опять опустилась на кровать, закрывая лицо рукой.       Она хотела побежать за ним, он это видел в напряжении её мелко подрагивающей спины. Он с тихим вздохом погладил её и приник к голове головою. Оглянулся — и встретился с двумя синими-синими глазами Йигита, взглядывавшими на них испуганно, почти из-под одеяла.       — Мама, что случилось?       — Ничего, родной мой, ничего… — вытирая слёзы под глазами, где всё равно оставались тени, она протянула ему обе руки. — Иди ко мне, милый мой… Йигит выполз из-под одеяла, которое с него откинул учитель, и устроился к матери на колени. Отец Осман не мог глядеть на это без тёплой, ласковой усмешки. Но внутри, за сердцем, всё ныло, и это было так неприятно, душно, что он был уверен: только долгая молитва поможет ему найти покой.       — Мама, я слышал голос брата Тахира… Или… Или мне это приснилось?       — Брат Тахир приснился тебе, лев мой, — шепнула Нефес и, замерев, улыбнулась неровно.       — А хорошо бы было, если бы брат Тахир пришёл завтра… — с зевком сказал Йигит.       — Он придёт, обязательно придёт, хороший мой… Хороший… — Она поцеловала его в лоб и крепко прижала к себе.       Отец Осман со смешком придвинулся к ним и обнял Йигита и Нефес вместе. И всё же, воркуя с разговорившимся вдруг внучком, он глубоко ощущал несправедливость этой ситуации. Что, однако, делать с этим, он не знал.

— 3 –

      Тахир не представлял, что боль может быть такой жгучей, выкручивающей — до стиснутого горла. Она не стихала, лишь сильнее цеплялась в руки, в грудь, сжималась в сердце — и оно стучало, стучало!.. Обычно после выпущенного в небо десятка патронов тишина оглушала. Не теперь. Всё оставалось шумным, даже слишком, точно звуки норовили сделаться тяжелее: хлопанье крыльев чаек, шорох подкатывающей волны, свист колёс машин — всё слилось в один гул, весомый, как обух. Плечи трясло чаще, лихорадочней, и Тахир сидел, стискивая ладони, глядя на чёрные волны.       Раньше он не знал, что такое пустота внутри. Сегодня узнал: пустота — это боль в груди, дыхание кое-как, ни одного желания, кроме как лечь. Тело само тянется к камням, даже не уснуть — только успокоиться. Но покоя нет и не будет, он чувствовал это. Чувствовал в дрожащих от гнева пальцев, в груди, в катающемся по телу жару. Стоило только прикрыть глаза — и он видел Нефес. Он отвёл взгляд, потёр подбородок — и в ушах зазвучал глухой и тихий, дрожащий голос: «Тахир?..» Тише не мог бы сказать и ребёнок.       Аллах, нет ничего ужаснее этого голоса! Нет ничего ужаснее этого взгляда!       Он хотел забыть это, забыть навсегда, даже если ради этого придётся никогда больше не видеть самой Нефес. Ведь Нефес другая: смелая, ласковая и болтливая. Не такая, какой он видит её теперь: вот она опять поднимает бледное лицо и поправляет волосы; ладонь её замирает на шее; губы едва-едва, сухие очень, зовут его по имени. Он сразу почувствовал, как стиснуло грудь. Другие слова: «Не надо, Ведат!» — ещё стучали в ушах, и в глазах слишком яркими пятнами вставали сцены, когда Нефес могла так сказать. Сильная, непокорная Нефес… Что Ведат делал с ней? Запирал в комнате без еды? Бил? Что он делал, чтобы услышать от этой девушки такое тихое, жалостливое слово?       — А-а-а! — Тахир закричал и сам не понял, что сделал раньше: это или вскочил. Он стоял на берегу и кричал в небо: — А-а-а! — И в тот берег Чёрного моря, уже выяснивающийся: — А-а-а!       Ненависть разгоралась в нём всё сильнее, и он уже не видел ничего: всё шло какими-то пятнами, неясными, круглыми, как мазками. Перед его глазами трещала картина жизни — он жаждал её разорвать, кидался всё ниже и ниже к берегу, пока вдруг не упал: обессиленный, с тяжёлым дыханием, всхлипывающий без слёз. И, точно он был мальчиком, вдруг захотелось ему, чтобы его обняли грубые материнские руки, прижали к себе с причитаниями: «Ах, маленький, ах глупенький».       Он положил лоб на колени.       В это утро Чёрное море было спокойно. Тахир, как заворожённый, смотрел на розовый горизонт: всё тонуло в свете солнца. Время будто остановилось. Он мог вдыхать этот воздух и не замечать, как делает это; всё равно бодрился. В глубине души Тахир был рад тому, что здесь пустынно. Он был сейчас, как море: в глубине души тёмный, спокойный, непоколебимый и наверху — мечущийся.

— 3 –

      Асие только-только разбудила Балым. Её солнышко долго выглядывало на неё из-под одеяла, и как она ни сдёргивала его, ни вопрошала с наигранной укоризной, будет ли дочка сегодня вставать, только мотало головою и распахивало круглые глаза шире.       — Смотри, Балым, сейчас придёт твой отец! — Она грозила пальцем.       Конечно же, звать Мустафу она не собиралась — и всё же угроза подействовала: Балым нехотя выползла из-под кровати. И всё же расстаться с одеялом она была не в силах, и потому Асие отвела пышный, любимый кокон в ванную, умыла вместе с волосами и отправила в комнату одеваться.       Именно в этот момент снизу раздался голос госпожи Сание:       — Асие! Тахир ещё не встал? — С глубоким вздохом, раздумывая, не съязвить ли, она подошла к лестнице и взглянула на другой кокон из платков, уже не такой ласковой и маленький, как её Балым, — на свою свекровь. Из-под этого кокон показался нос, длинный, как орла, и глаза недовольно сверкнули под жёлтым шёлком.       — Не знаю, госпожа Сание!       — Пойди, посмотри, разбуди его! — Помахивая руками, точно отгоняя от себя, ненавистная свекровь удалилась.       Хотя выполнять любую другую просьбу госпожи Сание Асие бы и не стала — даже напротив, воспротивилась бы из одного желания поспорить, в этот раз она сразу же пошла к комнате Тахира. Она сама не видела, как он вернулся вчера. Но сегодня утром его ботинки, кинутые кое-как, боком, в отдалении друг друга, стояли на крыльце. Значит, он всё же дома. Но почему этого никто не слышал? Сама Асие легла спать в двенадцатом часу, чистя кухню в преддверии Рамадана вместе с госпожой Сание. По такому-то усердию, с каким делала это сама госпожа Сание, можно было подумать, что не на луну — на их дом, сверкающий полами, столами, тарелками, будут смотреть во время поста! Сама бы Асие не стала так стараться, ведь янгазы всё равно растревожат весь порядок раньше, чем на него взглянет хотя бы Наджие. Но нет же, нет, ей, как невестке, надо слушать всезнающую госпожу Сание!       Подавляя растравленное мыслями о свекрови себялюбие, Асие дошла до комнаты Тахира. Дверь была прикрыта, — Асие потрогала ручку, прежде чем постучаться тихо и коротко, заглянуть.       — Тахир?.. Деверь мой, можно? — Он приподнял голову с подушку и кивнул еле заметно.       Асие притворила дверь и подошла к кровати.       — Деверь мой, ты здоров? — сказала она и замолчала, только услышав в голоса дрожь.       При этих её словах он сразу же сел и растёр лицо. Глаза у него были совершенно красные, с налитыми кровью синяками, точно после драки.       — О, Аллах мой! — шепнула Асие, когда, присев рядом на краешек кровати, положила ладонь на ладонь Тахира. Приглядевшись к синякам, она поняла, что те намного светлее. — Ты весь горишь! И почему ты в куртке? Ты только вернулся? Ты спал сегодня, Тахир?       Он не ответил ничего, лишь крепко зажмурился и, вырвав ладонь, протёр глаза кулаками. Асие в нетерпении и беспокойстве наклонилась к нему, схватывая за руку, прижатую к голове. Дышал он часто, глубоко, почти спокойно — и Асие бы обманулась, если бы не знала своего деверя так хорошо: вместо привычной язвительно-ласковой грубости — молчание, и взгляд какой-то замутнённый, словно за карими глазами был другой человек, не её паша.       — Тахир, давай, рассказывай, что случилось! — потребовала Асие.       Он вздохнул и покосился на неё. Она присела ближе и ласково погладила по голове.       — Ночью… — он запнулся, и Асие пристально вгляделась к его лицо. Он провёл по нему ладонью, вздохнул и заговорил твёрже: — Ночью я ездил к учителю Осману. Ведат подал в суд, хочет лишить Нефес опеки над Йигитом.       — О, бесчестный!       — Пусть Нефес пока ничего не знает, подумал я. Мне было необходимо поговорить с отцом Османом, чтобы он ни при каких обстоятельствах ей об этом не говорил. Но я старался подобрать слова… Ну, Асие, не смотри на меня так!       — Ну-ну, не смотрю! — громко сказала она, на мгновение отклоняя голову и сразу же наклоняясь к его плечу.       — У Нефес опять был кошмар. Я просто хотел её успокоить. — Он сжал кулаки. — Она назвала меня… Ведатом, — прорычал он, и Асие замерла, на ощупь находя другую ладони и стискивая её крепко.       — Ведатом? Во сне? — она с тяжёлым чувством вздохнула и сморщилась, иначе бы сплюнула на пол. — А что дальше?       От одного её взгляда он ссутулился ещё глубже, но ладоней вытянуть не попытался; Асие погладила их большими пальцами.       — Я должен был остаться, успокоить её… Но это как тогда, с фотографией её брата… — Он взлохматил волосы.       — Что ты не можешь, деверь мой?       — Не могу в такие моменты быть рядом с ней. Тогда, с фотографией её брата, когда я думал, что это её возлюбленный, мне казалось, что что я предан, хотя с самого начала знал, что надежды нет, я буду гореть один. Но опять, я начинаю гореть, ухожу от неё… И, Аллах, как это сложно, невестка! — Он поджал губы и с совершенно несчастными, бесцветными глазами отвернулся к окну. Асие положила голову ему на плечо, пытаясь не заплакать — хотя бы ради своего паши. От его срывающегося голоса у неё ломило тело. — Я с самого начала понимал, что буду гореть! Я знал это! Я жалею её, а потом… а потом отдаляюсь всё равно! Невестка… — Он наклонил голову и сморщил уголок губ, и страшная, старческая складка пролегла оттуда до носа. — А когда я увидел фотографию её и брата, подумал, что это её любовник… Я понял, что у Нефес была другая жизнь. Была, её отобрали! — Он тряхнул кулаком. — И всё равно я почувствовал, что предан. Хотя она ничего мне не обещала, просила только отпустить! А теперь я должен помочь ей исцелиться, а горю сам, боюсь… боюсь сделать ей больно. — Он перевёл дыхание и с теми же складками вокруг поджатого рта широко мотнул головою. — Боюсь. Я как трус, который прячется, прячется… Я должен помочь ей, а мне страшно, невестка…       Асие тёрла большими пальцами его ладони и шептала: «Паша мой… паша мой…» Она ни о чём не могла думать, кроме как о затаённой боли в голосе деверя.       — Всё будет хорошо, Тахир, — сказала она как можно убеждённее, хотя голос её готов был сорваться и она силою подавляла дрожь.       Он повернул к ней голову и, Асие показалось, готов был спросить её: «Правда?» Он так доверчиво, как ребёнок, посмотрел на неё влажными глазами… Она крепко обняла его за шею, и его большие, но дрожащие ладони легли ей на спину.       — Спасибо, Асие, — просипел он в воротник её платье.       — Что ты, деверь мой… — на вдохе шепнула она, улыбаясь от нашедших слёз.

— 4 –

      Комнату заливало полупрозрачным солнцем. На стенах лежали блики, выяснивало грани позолоченного подсвечника, палатка Йигита светилась словно изнутри — ровно и бледно. Золотели округлости бликов в полых боках лапочки, и она покачивалась в разноцветье теней, от зеленовато-серых до синих. Синь была везде: и в окне, и на дверях — тянулась слабою, как последний мазок, поволокою.       Нефес видела это из-под ресниц, в полусне. К её груди прижался Йигит, обхватывая ладошками за шею и потираясь мягкой маленькой щекой. Она не могла повернуться, чтобы не потревожить его сон, только слегка приподняла голову, когда солнечный свет упал на глаза. В окно она поглядела с рассеянной нежностью и опять упала на подушку, часто мигая. Было свободно и легко, и она глубоко вздохнула, глядя на Йигита и с затаённой радостью видя на его носике маленькую складку. Шнур ночника кое-как лежал на тумбе… Нефес успела сглотнуть, прежде чем горло сжало нервным спазмом. Она дёрнула головою, и в неё сразу же ударила боль, потемнело в глазах.       Тахир сидел здесь, на коленях, около её кровати. Она видела его, когда просыпалась ночью… Мелькнуло воспоминание о сне: Ведат с перекошенным от гнева ртом подступал к ней, и щёки опаляло его горячее дыхание, и она не чувствовала ни рук, ни ног — один страх; вот комната для пыток — от однообразия, белых стен и белых простыней, хочется выть, и руки у запястий крутят наручники… Выступили слёзы, и она их сморгнула их и зажмурилась, кладя разгорячённый лоб на подушку. От упавших следом волос запылала шея, и дышать ровно стало трудно.       Йигит засопел и провёл ладошкой по её плечу, спине и сжал её прохладную руку. Нефес погладила его пальцы, сгорбилась, ниже опустила голову — и расплакалась. Только приоткрывала глаза, и на неё смотрели из разных углов глаза Тахира, оцепеневшего от ужаса. Голова болела тяжелее, и спазмы давили горло. Она старалась не вздрагивать и не всхлипывать, чтобы не потревожить сыновий сон. Сцепив зубы, выла и стонала в уже влажную подушку.       Как так могло получиться? Ей было стыдно перед Тахиром. Его глаза, влажные и потемневшие, смотрели на неё с ноткой удивления, а после — не смотрели вовсе. Он ведь теперь опять о Ведате думает, ненавидит. Нефес ненавидела его уже восемь лет, и согласна была, что такого монстра можно только ненавидеть. Но что мог вытворить Тахир с его характером? И как ему должно было быть больно, когда он услышал его имя…       Быстрое, скользкое отчаяние захолодело в пальцах, дрожащих, немеющих — будто опять сломанных. Сбрасывая дремоту, она сжала ладонь в кулак. Нефес очнулась от низкого, доброго голоса Беррак:       — Нефес, просыпайся! Отец Осман попросил разбудить тебя. — Шаги приблизились к кровати, и Нефес, открыв глаза и нахмурясь, посмотрела на наклонившуюся к ним Беррак. На миг мелькнула мысль — как она выглядит, исплаканная, со лбом, к которому прилипли волосы, с красными глазами. Пропала она так же быстро: какая в конце концов разница…       Беррак стояла перед нею и улыбалась очень ласково.       — Нефес, — сказала она так же тихо, — доброе утро!       Нефес приоткрыла рот — и кивнула. Боль напополам со стыдом наполнила голову — и опять глаза Тахира взглянули на неё с отчаянием. Болело сердце. Стоило боли замереть там, тут же холодок скатывался в пальцы.       — Нефес, ты в порядке? Тебе приснился плохой сон? — спросила Беррак с улыбкою, садясь на край кровати, и светлые глаза заглянули в глаза Нефес. Нефес с заминкою кивнула и, мягко сняв с ноги ладошку Йигита и положив её на подушку, села в кровати.       — Плохой сон, Беррак, — шепнула она сухими губами и облизала их, дыша ещё тяжело.       Чтобы не задеть сопящего между ними Йигита, Беррак протянула к ней обе руки и осторожно обняла. Её грудь поднималась размеренно, и Нефес, вцепившись в крепкую спину, стала дышать вместе с нею — всё ровнее, ровнее. Шея у Беррак была тёплая, и Нефес по-детски потёрлась об неё и положила щёку на плечо, пока по спине её гладила Беррак. От неё пахнуло лавандой, и сотня кудряшек защекотали щёки и шею. Наконец Нефес отстранилась.       — Беррак, ты говорила, отец Осман зовёт нас завтракать…       — Да.       — Только я разбужу Йигита. — Она наклонилась к сыну: — Лев мой, просыпайся… — И добавила уже на ушко замычавшему сыну: — Дедушка Осман уже заждался нас к завтраку.       Завтрак отцу Осману удался на славу: булочки, обсыпанные кунжутом, с полнозвучным душно-сладким ароматом, белый сыр на кусочках хлеба, капустные листы, оливки. Она как раз ставил на хонтахту крохотные, но пузатые чашки, когда вошли Нефес и Йигит, Беррак.       Йигит тут сел напротив отца Османа, и тот, покачивая головой, подал ему горячего молока в кружке. Йигит взял его осторожными руками и лукаво и любопытно глянул на мать краем глаза. Нефес ему улыбнулась и кивнула Беррак, налившей для неё кофе.       — Спасибо, — сказала она тихо. Беррак не ответила и подрагивающей рукой поправила волосы, так и норовившие упасть на лицо.       Выпили чаю. Отец Осман усмехнулся в широкие усы, когда Йигит положил на кончик носа оливку, но всё-таки пожурил внука, сказав, что еда не игрушка. Йигит склонил курчавую голову и потянул из длинного стакана горячий чай с душицей, отец Осман подложил ему ещё булочку и погладил по темени и ломкой шейке, говоря, что скоро ему идти в школу — нельзя опаздывать, пусть он ест быстрее. Йигит приподнял глаза и опять взглянул на мать; она склонила голову и округлила глаза; он поморгал, поставил чашку и сосредоточенными шажками пошёл к себе в комнату одеваться; поднявшаяся было Нефес опять опустилась, когда отец с лукавством в глазах кивнул ей и повёл вниз ладонью:       — Он уже большой, пусть сам, — усмехнулся он, — собирается. — Сразу же он обратился к Беррак: — Что это ты совсем ничего не ешь, дочка? С тобой всё хорошо?       — Всё… хорошо, отец Осман, — она кивнула с робкою улыбкою.       — Ешь, дочка, Аллах наказал нам поддерживать своё здоровье.       — Спасибо, отец Осман. — И, взяв из его руки хлеб с небольшим куском сыра, так и не прикоснулась к завтраку.

— 6 –

      Нефес постучала в дверь. Асие тут же открыла, приподнимая брови. Нефес из одного желания хоть как-то шевелиться попыталась заглянуть к ней за плечи, откуда слышались причитания мадам Сание и громкие ответы янгазов, пытавшихся её в чём-то переспорить.       — Проходи. — Оглядываясь за спину и шумно вдыхая, Асие за руку её в комнату, и Нефес чуть не поскользнулась.       — Ты к Тахиру? — Нефес кивнула, и в шее у неё натянулась мышца. — Пошли! — Асие встала на цыпочки и увлекла её за собою. Нефес увидела, как хмурая госпожа Сание прошлась по кухне и встала, вскинув руки к небу и продолжая причитать; близнецы тараторили наперебой, ни слова нельзя было разобрать.       Нефес улыбнулась краешком губ и потупилась, когда заметила взгляд Асие. Та оглядывала её оценивающе, слегка покачивая головою, а после вдруг опустила взгляд и повела её за руку по лестнице. За ней едва можно было поспеть.       — Послушай, Нефес, — сказала она вдруг и положила обе руки на ладонь Нефес. Нефес опустила взгляд и похолодевшим сердцем поняла, что по привычке сложила руки точно так же, как тогда, когда носила гипс. Её пальцы вздрогнули под горячими пальцами Асие. — Тахир мне сказал, что произошло ночью       — Сестра Асие, — сказала Нефес, глядя на неё пристально и прямо, — я знаю, что смириться с моими кошмарами нельзя…       — Для нас в них нет ничего страшного, дочка! — сказала Асие. — Если тебе захочется поговорить… об этом, то знай! Я всегда готова тебя выслушать.       — Спасибо, сестра Асие! — с улыбкой, несмотря на трепетание в груди, сказала Нефес.       Асие кивнула рассеяно, улыбаясь. После, шепнув тихо: «Ну, я пойду», — она вступила на первую ступеньку и обернулась к Нефес с мягкой и ободряющей улыбкой.       На тихий стук Тахир не отозвался. Нефес осмелилась заглянуть: он спал, маленькое пятно света лежало на подбородке. На стуле висела потрёпанная куртка. Висела она ровно, как женский платок, и на рукаве не было ни единой складки — видно было, что разглаживали ласковые руки Асие. Тахир был укрыт одеялом до подбородка. Нахмуренный лоб не разглаживался и во сне.       Нефес не дала тяжёлому чувству заполнить её до краёв — и лишь опять прикрыла дверь, спиною прижимаясь к стене. Имела ли она право войти? От этой мысли сладко сжалось сердце. Она уже видела его спящим: тогда, у учителя Османа, после того как ударила его ведром по голове. И тогда лицо у него было хмурое, с недовольно опущенными уголками губ. При мысли о том, что он за стеною, холодок прошёл по животу. Такое обычно случалось, когда Ведат начинал угрожать им. За себя она не боялась: битая, ломаная, — она всё перенесла. Возвращаться не хотела. Боль не страшна, когда есть ради чего её терпеть: она терпела ради Йигита. Страшно другое: её не было, не было и надежды, что в будущем она начнёт свою жизнь. Ведат отобрал у неё всё: брата, планы, — не отобрал только самого важного: умения чувствовать. Краем мысли, невольно Нефес дотронулась до мучительной мысли, и сжала левой ладонью правую. Со снова навалившейся тяжестью она обернулась — и, точно говорила с Тахиром, крупно мигнула пару раз…       Вдруг оттуда, из-за неплотно прикрытой двери, послышался стон, тяжёлый вздох. После скрипнула кровать, и кто-то — Тахир, кто же ещё, — перевернулся на другой бок. Это было слышно отчётливо, точно она сидела рядом. Нефес не удержалась — слишком тепло стало от лёгкости, от нежности, — распахнула дверь и прошла внутрь.       Нефес подошла ближе и остановилась, устало улыбнулась подрагивающими губами; дыхание замерло. Тахир лежал уже на другом боку, одеяло сползло до колен; он выглядел таким беззащитным, родным. Она прикоснулась ладонью к своему лицу — оно было прохладное; тяжёлое веко дёрнулось, по щекам покатилась слеза; она вытерла её, неожиданно чувствуя, какая и ладонь холодная.       Она глубоко вздохнула — и вздохнула. Тахир перевернулся на спину, откинул голову на подушку, втянул воздух, взялся ладонями за шею — и открыл глаза.       Глядя на него, Нефес не могла вздохнуть — точно камень в груди был. Она содрогнулась, улыбнулась, кивнула. Тахир тут же сел, мотая головою и пальцами обхватывая виски, взглянул на неё хмуро, исподлобья — и не отвёл взгляд, как она ждала. Лишь стал смотреть тихо, с ожиданием, напряжённым взглядом. Нефес присела на край постели.       Всё вокруг нереально, — она поняла это с отчётливой болью в голове. Веко дёргалось. В уголках глаз теплели слёзы, но она держала подбородок прямо, старалась дышать спокойно — и смотрела только на Тахиру. Он взглядывал на неё уже тяжело; брови нахмурились, глаза скосились, были неподвижны; губы приоткрылись. В её глазах Тахир принимал очертания размытые, без контуров, словно призрачные. Слишком болела голова.       Она не знала, что говорить, и надеялась, что говорить начнёт он. Но и он молчал. У неё дёрнулось века, и зубы перестукнули — от этого звука вздрогнули плечи, и вдохнула она резко.       Только бы он взял её за руку… Ей бы стало легче, она была уверена. С пристальным вниманием, отдающем болью в глаза, она посмотрела на его руку. Он крепко, до побелевших пальцев, сжал колено.       Её запястье тоже обхватило болью; призрачная, ноющая боль — Нефес точно знала, что её на самом деле не было, — стискивала запястье всё туже, до онемения — пальцы сжались в кулак. Сделала она это резко, и большой палец громко хрустнул. Тахир тут же отвернулся, сделался куда более суровым, ниже опустил голову. Она тоже отвернулась, облизывая губы; неясное, неприятное ощущение легло в их уголках.       — Тахир, — сказала она наконец тихо.       Он скосил глаза.       Она глубоко вздохнула: хотелось и оправдаться, и извиниться. Сжала ладони на коленях как можно крепче: только бы тяжёлая, путающая мысли боль не оглушила. Держать спину ровно стало тяжело, и от поясницы до шеи прокатился жар, удушливый, тяжёлый; волосы защекотали шею, и ей это показалось до того неприятно, что она встряхнула головою. В голове стало тяжелее, и уже выстроившаяся готовая речь потеряла чёткость.       — Тахир… — Голос прозвучал совсем уж тихо. — Я… сделала тебе очень больно вчера. Я… я виновата, признаю это… но я… я видела В… В-ведата. Во сне. — Серый от теней угол, куда она смотрела, побелел; Нефес вытерла слёзы. Её, вплоть до пальцев, наполнило удушливое тепло. Она едва могла держать спину прямо, и хотела забыться, уйти отсюда, никогда не приходить сюда — от бессилия и стыда.       Вздрогнул и подбородок; она посмотрела на Тахира. С лёгким, успокаивающим теплом в сердце она поняла, что и он на неё смотрит. Но, как только он увидел её взгляд, сразу отвёл глаза, встряхнул головою — и заговорил:       — Нефес, просить прощения должен я. Она вздрогнула, как встревоженная птица, и от разлившейся по телу боли содрогнулась ещё раз — сильнее. Попыталась было сказать что-нибудь… Только прежде чем успела что-нибудь сказать, её пальцы коснулись до руки Тахира — и они вдвоём посмотрели на их пальцы.       — Пожалуйста, Тахир… — выдохнула она и расплакалась.       Рядом кто-то взвыл, и Нефес запоздало поняла, что это был её вой: громкий, отчаянный, сквозь зубы, с сипением. Она задохнулась и сморщила губы, стараясь вздохнуть против сведённого горла, сделать хотя бы маленький вздох.       Рука Тахира опустилась ей на шею, и она слышала его тихий, успокаивающий голос. Она плакала навзрыд, и тёплые руки не отпускали её, прижимали к груди. Несмотря на то что слёзы лились и лились, легче не становилось; только более крепкая боль сжимала голову — и этот стыд, бессилие, что бились под горле…       Вместе с ними накатывала и ненависть к себе, такая сильная, что Нефес вся немела. Руки Тахира обнимали её крепко: на спине неподвижными были костяшки его пальцев, и всё же чувствовалось: далеко он, в своих мыслях. До самого нутра задела эта мысль — и Нефес, не осознавая, что делает, смутно видя его суровое, с остановившимся на ней взглядом лицо, шепнула:       — Я люблю тебя. — И оглохла. Слёзы всё ещё текли по щекам, и всё же душа опустела, точно всё мучившее, тяжёлое она вынула этими тремя словами.       В распахнутое окно нёсся шелест.       — Тахир, — позвала она его и, точно со стороны взглянула, почувствовала свой несчастный взгляд; в висках слабо отдалась боль; стыдно.       Нефес опустила лоб ему на плечо — и его рука крепче обняла её. Так было спокойнее.       — Я не хочу, чтобы твои раны опять открылись, — хрипло сказал он. Она подняла голову, взглянула на него с растревоженной, беспредельной нежностью:       — Мне и так уже очень больно, Тахир. Я готова была гореть, чтобы тебе было легче. Он вздохнул глубоко:       — Моя Нефес…       Она осторожно коснулась его руки, опять опущенной, и положила на неё свою ладонь. У неё ладонь была маленькая, совсем без загара, с просвечивающими венами; у него — мозолистая, крепкая, загорелая. Он положил вторую ладонь поверх. Она накрыла их своей — и, глядя на ладони, наполнялась теплом, уже совсем другим, нежным, рассеянным, усыпляющим…       Сидели они долго и слушали, как глухо, с лёгкостью трещали деревья. Над чисто выметенным двориком летал прохладный ветер, и в нём с шелестом тряслась свежая, влажная листва. Вздыхал высокий ковыль и сухо распахивался под ветром. За домом высилась одна аккуратная сосна в окружении мелких и сухих кедров. Можжевельник зацветал медленно, и набирались цвета низенькие ёлки, всаженные вокруг дома в грунт. Их неуклюжий вид навевал мысли о жизни, об её продолжительности и вместе с тем — скоротечности. И всё же ветер загонял в распахнутые окна запах хвои, немного влажный, смолистый, и она тихо скреблась о каменные стены дома. Чертились полупрозрачные, красноватые тени.

— 7 –

      Уже совсем стемнело. Ночь была ясная, с лёгким теплынью ветра с гор. Вершины их были каменистые, покрытые пышной зеленью папоротников, какая только и бывает позднею весною. Воздух что мёд: терпкий, с горчинкой черёмухи, со сладостью первых роз, наливающихся полнозвучным винным запахом виноградников, сыростью пастбищ. Даже морковки на ночь повесили ботву и потерялись в полумгле, в тени покосившегося забора.       Нефес сидела на скамье под окном и с закрытыми глазами наслаждалась запахами разнотравья, тихим, убаюкивающим стуком дятлов в вышних деревьях. Вдруг раздался звон стекла, и она от удивления быстро поднялась:       — Лев мой! — Йигит поглядывал на неё исподлобья круглыми глазами и прижимал пальцы к стеклу. — Открой окно. — Шепнула она с широкою улыбкою и остановила на Йигите взгляд.       Маленькими ладонями он отодвинул щеколду.       — Мама, — шепнул он тихо и взглянул на неё очень доверчиво: — А почему брат Тахир сегодня не пришёл? Я его очень ждал, а теперь… — Он вздохнул и пожал плечами.       — Лев мой, брат Тахир был очень занят сегодня. К нему на корабль приплыла огромная рыба. У неё был поранен плавник. И брат Тахир остался с ней, чтобы помочь…       — Правда?       — Конечно, родной мой! — Улыбаясь ему и едва видя его от слёз, воскликнула Нефес.       — Ложись спать. А завтра я обязательно схожу к брату Тахиру и скажу ему, что волк, воющий на луну, очень соскучился… И брат Тахир обязательно придёт!       Лопоча что-то радостное, Йигит с улыбкой закрыл окно — и, помахав матери рукою, спрыгнул с табурета на пол. Нефес слышала это.       Нефес тяжело опустилась на скамью, разгладила платье на коленах.       Тихо было недолго. По гравию раздался шорох, и, пыхтя, на двор вкатился автомобиль Тахира. Нефес не встала навстречу, лишь улыбнулась шире, глаза блеснули ярче.       Тахир сел рядом; подбородок был поднят; глаза блестели немного лукаво; губы растягивались в улыбке, и была в этой улыбке торжественность, интерес, вопрос. Только Тахир мог улыбаться так. И Нефес признала эту всегдашнюю улыбку. Она была рада, что его лицо было вновь так твердо.       — Тахир, — позвала она и для себя невольно наклонила голову, глядя на него краем глаза.       Он перевёл дыхание. На миг согретая, Нефес испугалась и ссутулилась, разглаживая платье на колене. Тахир тоже наклонился, и его плечо ненароком коснулась её плеча. Она содрогнулась лишь от неожиданности, и острою болью свело горло: от страха, от плохого предчувствия.       — Поговорим?.. Тахир… — Она вздохнула порывисто, сдавила колено. Тахир сделал то же самое, и Нефес захотелось взять его руку в свою.       Она закрыла глаза, утишая в висках боль; слабо дёрнулось веко; от внутренних уголков глаз всё стало темнее, и Нефес ниже наклонила голову, думая, что и руками бы закрыла лицо. Но рядом был Тахир, и она не смогла этого сделать: ей было б тяжелее, если б она думала, что опять причинила ему боль своим движением. Стыд, и слишком тяжело в голове; сознание помутилось, и опять готовые слова показались глупыми, поверхностными.       После её слов Тахир сжал колено крепче.       — Нефес, — он глубоко вздохнул, садясь к ней боком. — Я знаю, ночью я… доставил тебе много боли… — Он нахмурился, держа подбородок прямо, не глядя ей в глаза. Пальцы он сцепил вместе. — Я поступил как трус… я должен был поддержать тебя, но ушёл… Но… — Он растёр руками лицо. — Я схожу с ума, потому что не знаю, что ты… пережила. — Он стиснул пальцами колени. Нефес молчала, вздыхала. И камешек привычного холода лежал в груди. Слова Тахира обжигали, верить им, слышать их не хотелось; глаза смотрели пристально, дрожали ресницы; дыхание становилось более сиплым и тяжёлым. Хотелось сказать ему, чтобы он не говорил этих ужасных вещей. И всё же противопоставить ей было нечего.       — Тахир?       — Что?       — Послушай… я… я не стану другой… я всегда буду гореть… всем, кто рядом со мной, всегда будет больно…но я люблю тебя… люблю…       — Нефес!       — Подожди, дай мне договорить… Тахир, я бы никогда… никогда не стала говорить с тобой об этом, если бы н-не вчерашнее. Лучше я буду гореть всё время… Вчера мы вдвоём, вдвоём причинили друг другу много боли… И это всегда будет так…       — Нефес, хватит, иначе я за себя не ручаюсь!       — Тахир, пожалуйста, выслушай меня до конца! Я знаю, что я всю жизнь буду гореть. С тобой или без тебя… И я… Тахир! — Он положил руку на темя и ссутулился. — Я лучше буду гореть вместе с тобой, чем одна. Всё равно ведь буду… благодаря тебе я излечилась от ран. Я… я пришла днём, отец Осман был в огороде, Йигит в школе, Беррак в медресе. Я осталась одна в комнате. Я смотрела на горы. Я думала… думала: а если бы я была откровенна с Тахиром, то разве бы это произошло? Нет, никогда, отвечала я себе! Если бы Тахиру были известны мои кошмары, то он бы… он бы был терпимее к своей… Нефес.       Она посмотрела на него спокойно, и ей показалось, Тахир был смятён её словами.       — Вот сейчас… Сейчас мы были счастливы, потому что не говорили о том, что чувствуем. Мы сияли. Но это был бы обман. Обман! Я много лет жила во лжи, Тахир, и я больше не могу… не могу лгать людям, не хочу! Знаешь, я понимаю, понимаю, что то, что я делаю, это эгоизм. И я не могу остановиться! Мне кажется, если сейчас я промолчу, то всё станет ещё хуже. Сегодня утром я думала, что потеряла тебя, Тахир, и поняла, что не смогу жить с этим. Я не могу остаться одна. Я хочу быть твоей Нефес.       Она посмотрела на него и положила ладонь на его ладонь. Всё могло быть плохо. Но сейчас всё было хорошо.       — Мама, — раздался шёпот сверху, и Нефес, смаргивая слёзы, вскочила. Сонный Йигит глядел на них прищуренными глазами. — Брат Тахир!       — Лев мой! — распрямился Тахир и с широкою улыбкою распахнул объятия. Йигит завозился с задвижкой окна и с грохотом ему распахнул, высовывая лицо. Тахир взял его обеими ладонями за голову и поцеловал в лоб.       — Брат Тахир, ты вылечил плавник той рыбы?       — Какой рыбы? — растирая вихрастую макушку, Тахир оглянулся на Нефес и улыбнулся ей недоумённо.       — Как же, Тахир, ты забыл! Йигит, представь себя, он забыл! — воскликнула Нефес и, вытирая со слёз щёки, обратилась к нему: — В твои сети сегодня утром попалась рыба, у неё был сломан плавник! Ты отважно вынул её, устроил в аквариум и перевязал плавник бинтом.       — А-а, — протянул Тахир, медленно кивая, — эта рыба! Поверь, лев мой, с ней всё хорошо, и уже завтра я собирался выпустить её на волю!       — А мне ты её не покажешь?       — Боюсь, Йигит, — вступилась Нефес, — брат Тахир не сможет показать тебе рыбу.       — Почему?       — Брат Тахир выпустит ей рано-рано утром, когда в море ещё полно её братьев и сестёр! Они отведут её к маме. А если брат Тахир будет ждать, когда ты проснёшься, то он не сможет выпустить её вовремя, и все рыбы уплывут в другое море. Я правильно говорю, брат Тахир?       — Правильно, капитан Нефес! — Потерев уши Йигита, он взглянул на него серьёзно: — Прости, Йигит.       — Я не обижаюсь, брат Тахир! — с локтями залезая на подоконник, воскликнул Йигит. — Главное, что рыбка вернётся к своей маме!       Нефес улыбнулась Тахиру и наклонила голову; он опустил руку и на ощупь нашёл её ладонь и сжал в своей; краем глаза он взглянул ей в лицо, и Нефес улыбнулась ему немного растерянно и безмятежно, слегка качая головою, прищуриваясь, припадая ближе к нему плечом.       — Нефес! — раздался голос отца Османа, и он спустился по низенькой лестнице и подошёл к ним. Нефес попыталась вытянуть свою ладонь из ладони Тахира, но он сжал её крепче и взглянул ей в лицо озорливо; она покосилась на него, опустила голову, кинула взгляд на отца Османа и, краснея, потупилась ещё больше. Из окна высунул голову Йигит и улыбнулся кроткой улыбкой, когда заметил отца Османа.       — Эх-хе-хе! — погрозил пальцем отец Осман и всё же улыбнулся им. — Наговорились? Тахир, час уже поздний, тебе наверняка пора домой!       — Конечно, учитель Осман, брат Мустафа уже в гневе! — сказал он весело и опять покосился на Нефес.       Нефес потянула ладонь из его руки, и на этот раз он отпустил; она встала плечом к плечу с учителем Османом и выразительно взглянула на Тахира: мол, иди, иди. Учитель Осман вновь усмехнулся.

— 8 –

      Белые, маленькие, точно капли гуаши, паруса далёких кораблей покачивались. Было утро, час десятый, и воздух ещё не успел прогреться. В солнечную теплынь он кутался как женщина: степенно, вместе с ветерком, налетающим с моря. На том берегу мерцал маяк.       Они успели согреться по дороге сюда: пропечься под солнцем, задохнуться от смеха, ведь всю дорогу они не переставая шутили, от быстрого шага. Нефес даже обнимала себя, вздрагивая от влажного ветра с моря, вглядываясь вдаль. Берег шёл каменистый, и уступы долго и полого опускались к морю, и рокотало оно тихо. Каменным котлованом берег тянулся вдаль и беловатой полоской терялся вдали, за маяком.       С Тахиром они стояли плечом к плечу, и он, наклоняя голову, из-под нахмуренным бровей глядел на вскидывающиеся волны, бьющие о низкий камень. От них тянуло спокойствием. Тем нетронутым, девственным спокойствием, какое бывает только ранним утром на улице. Тем тихим спокойствием, от которого и тревоги все унимаются, и облегчение подхватывает под руки и поднимает лицо к жаркому солнцу. Нефес прищурила глаза — солнце ещё только занималось рассеянно, расплывчато над чистым расправившимся, как лебяжьи крылья, горизонтом — и стремилось море к ним невысокими волнами.       Ей стало спокойно, и даже мелькнувшее воспоминание — в просвет лазоревое море, чей краешек они с Йигитом видели поверх забора — не показалось невыносимым. Оно лишь промелькнуло, и Нефес с неуловимою усмешкою на губах обхватила себя за плечи руками и качнулась, прижимаясь к Тахиру, который крепко прижал её к плечу. Она прикрыла глаза. Казался мир проще и меньше, и встреться им кто-нибудь, она бы улыбалась. И ничему, кроме покоя и любви, с ними рядом места не было. Оказалось, признаться так просто, и от этого становится легче: просто живёшь, точно стоишь в студёной воде ручья.       Тахир вдруг отнял руки от плеч и перехватил её ладонь; с замиранием сердца смотрела на это Нефес и чувствовала, немного вздрагивая, какие пальцы у него тёплые. К ним он опустил лицо и мягко коснулся их губами; Нефес стиснула его пальцы и вгляделась в его склонённую голову, немного ещё детскую, и губы у неё дрогнули; хотелось прижаться ими к горячему лбу; глаза увлажнились.       Она стояла неподвижна. Тахир, поцеловав её в ладонь, медленно опустил её руку, но так и не ослабил крепкого, но осторожного пожатия. Лишь дёрнул слегка нахмуренными бровями, едва заметно встряхнул головою. Нефес знала, что если прекратит всё сама, уже не вернёт их к тому же, но страх и жалость свою превозмогла и крепко-крепко обняла его за шею.       Чёрное море хлестнуло о берег, и волны с шумом отошли — скрадывало их ветром; становилось тише и тише, и наконец гладь Чёрного моря высинилась…

6 мая — 29 июля 2022 года, Шарья