Движение — жизнь

Мечты при неудачном стечении обстоятельств имеют свойство разбиваться на миллионы осколков. Они разлетаются в разные стороны, гонимые буйным ветром жизни, не утихающим и не дающим отдышаться и продолжать двигаться вперёд со спокойной душой и чистым разумом. Альфёдов был обычным добрым парнем, души не чаявшим в любимом занятии. Будто герою из фильма с заезженным сюжетом, ему как нельзя кстати подходили типичные фразы о призвании, высшей связи с его делом всей жизни. Его неощутимо лёгкой и прекрасной стихией был балет. С самого детства он с головой погружался в это изящное искусство, таящее в себе глубочайший омут трудностей и жертв во благо удовольствия зрителя. Возможно, Алл не был готов ко всему, что его ждёт на этом пути. Начиная стёртыми в кровь стопами, продолжая голодовками для достижения идеальной фигуры и веса, едва не доходя до начальных стадий анорексии, заканчивая страшной токсичностью в коллективе и среди преподавателей — всё это стало частью его жизни. Но воздушные танцы, сравнимые с бутонами белых или розоватых пионов, не давали ему всё бросить. Он взрослел, с ним взрослела и любовь к плавным движениям, ощущениям, музыке, даже особому ритму биения сердца в порыве танца. Амбиции увеличились, когда его приняли в балетную школу в крупном городе. Это означало повышение планки, увеличение уровня нагрузки. Уезжая, ему пришлось оставить всю свою прошлую жизнь, друзей и знакомых, которым он не сказал ни слова на прощание. Это было ужасно, но Алл держался, следуя за мечтой выступать в театре, быть частью труппы. С горечью вспоминая о бывшем лучшем друге, которого оставил, он надеялся, что когда-нибудь потом сможет объясниться. Лучше поздно, чем никогда, так? А пока у него полно дел, планов, а также непонимания, почему так много суеты образуется вокруг тех, кто намеренно повреждает себя, а на почти болезненную худобу (особенно в его сфере деятельности) никто внимания не обращает. Тягуче медленно прошли два года, бывшие и мучением, и наслаждением, и так бы и дальше Альфёдов танцевал, попутно терпя издёвки со стороны сверстников, но чудовищная случайность оборвала всё разом. Он как обычно добирался до дома после длинного тяжёлого дня. Ноги болели, всё тело изнывало от усталости. Он хотел просто дойти до дома, сходить в душ и наконец отдохнуть, но этому не суждено было сбыться. Его сбивает с ног мчащийся мимо велосипедист, и Алл падает, едва сумев выставить перед собой руки, проваливаясь в бездонную тьму. Приходит в себя уже в больнице в окружении родителей и врача. Чувствует боль во всём теле, особенно — в левой ноге. Подрывается, с ужасом смотря на загипсованную конечность. В голове роятся тысячи мыслей, но одна из них ярче прочих — на кону стоят его занятия любимым делом. И все его мечты разбились молотом беспощадной судьбы, разлетелись, к тому же начали подтаивать от жара бущующих чувств, устраивая в голове настоящее болото, из которого не было спасения. Альфёдов слышал, врачи сказали его родителям, когда стояли в коридоре перед палатой: то, что он после полного восстановления и терапии сможет ходить — уже чудо, но Альфёдову не нужны такие чудеса, теперь ему ничего не нужно, кроме, пожалуй, покоя и уединения. Это крах, это конец. Для него навсегда закрыта лестница в персональный рай, которым была сцена, или класс, или собственная комната, главное — танец, эмоции. Он не видит будущего, не знает, сможет ли, как в фильмах, несмотря ни на что вернуться в балет, и все врачи, которых он посещал, едины во мнении, что этому не бывать. Не знает, сможет ли направить свою пламенную любовь в другое русло. Родители принимают решение вернуться в старую квартиру подальше от суетливого безобразия, творящегося в городе-миллионнике, и он не противится. Когда его выписали, все чемоданы и сумки уже были собраны. Алл старался держать лицо, мол он сумел смириться, однако по приезде запирается в своей старой-новой комнате и долго плачет навзрыд от горя и бессилия. В это же время на другом конце города недовольно морщится Джаст. Постоянные уведомления, приходящие на телефон, ужасно отвлекают и раздражают. В летний период в чате его класса всегда царило безмолвие, но кто-то вбросил интересную тему и понеслось. Джаст ни слова не хотел слышать, знать, о чём они так активно говорили. Но в маленьких городах все друг друга знают, информация расползлась быстро, поэтому, к его сожалению, оставаться в полном неведении было невозможно. Ещё пару дней назад пустили слух, что довольно известный танцор балета, два года проучившийся в лучшей балетной школе области, вернулся в город, что его видели с костылями и гипсом на ноге, и родителей парня стали периодически встречать в магазинах и на улице. Кто-то их расспрашивал о причине приезда и с ними ли Альфёдов, но внятного ответа никто не добился. Тогда стали додумывать: мальчик устал от давления, не выдержал стресса жизни в большом городе, обилия репетиций? Или его задавили преподаватели, ровесники? Может быть, он понял, что балет — не его стихия, или у родителей закончились средства на оплату учёбы в престижном месте? Или Альфёдов получил ужасную травму, несопоставимую с продолжением занятий? Джаст искренне ненавидел людскую любовь к сбору сплетен, бесконечному обсуждению вещей и деталей, в которых они ничего не смыслят и не располагают достоверной информацией. Безусловно, его взбудоражил сам факт того, что семья могла правда вернуться, но не более. Он сам себя убедил, что это не его дело, даже если Альфёдов — его друг детства, он не должен лезть в его жизнь, но очень тянет найти ответ хоть на один вопрос, мешающий жить уже несколько лет. Их дружба, оборвавшаяся сразу после отъезда Алла, была весёлой и отчасти трогательной. Они росли в одном дворе, в одном доме, в квартирах напротив друг друга. По прошествии долгих лет воспоминания о беззаботных деньках детства и совместных маленьких приключениях стали угасать, но Джаст хорошо помнил: им вместе было весело и очень-очень хорошо. Это грело сердце и в то же время снова и снова разбивало его. В первый класс они шли вместе, оба в нелепых маленьких пиджаках с галстуками-бабочками и букетами наперевес, выслушивали длинные речи учителей о начале серьёзной жизни. Дальше дурачиться это, конечно, совсем не мешало. Сидели за одной партой, пока не рассадили за разговорчики, но это их ничуть не сломило. Носились по коридору на переменах, иногда вместе делали домашку. Конечно, продолжали гулять после уроков, вместе набирались знаний и навыков. Медленно взрослели вместе. В пятом классе впервые сбежали с уроков, даже не получив наказание. Могли часами обсуждать какие-то глупости, начиная если не забивать на учёбу, то относиться к ней с ленцой. Были всё также близки, хотя с течением времени стали гулять всё реже и реже. Конечно, не всё было так просто. Джаст с самого начала знал о невероятном влечении друга к искусству. Он предпочитал носиться с мячом по двору, но чаще отдавал предпочтение созерцанию: он своими глазами видел, как детский восторг Алла, вызванный плавными движениями балерин на экране телевизора, перерастал в стремление стать частью спектакля лёгкости и кружева на сцене. Родители Альфёдова были рады заинтересованности единственного сына, потому не отказали ему, когда он попросил отдать его в балетную секцию. И Алл был рад заниматься до боли в мышцах, хотя в первые занятия многие упражнения давались тяжело. Также Джаст видел, как он менялся во внешности, превращаясь из худощавого пластичного мальчишки в стройного, даже изящного подростка. Альфёдов иногда показывал ему ужасные мозоли на ногах, чаще скрываемые пластырями, но никогда не жаловался. Как близкий друг, Джаст неоднократно видел его выступающие от тренировок и тяжёлых диет рёбра, бедренные косточки и знал не понаслышке: за искусством стоит тяжкий и болезненный труд. Но, стоит повториться, Альфёдов никогда не жаловался. Его глаза горели, когда он говорил о балете и своих успехах, грезил стать частью балетной труппы и выступать, он делился всеми эмоциями и трепетными мыслями с другом. Наверное, поэтому Джаст почувствовал тоску и боль, когда Альфёдов уехал, ничего ему не сообщив. Это было перед самым началом седьмого класса. Мысли Джаста касаемо его друга приобретали всё ещё пылкий, но оформленный характер. Он определённо точно немного сходил с ума, если видел Алла в обтягивающей водолазке и джинсах, выявляющих все формы. Порой он, мечтательно смотря в окно, думал о том, как спустя много лет будет приходить на спектакли, в главной роли которых — дорогой друг. Ну, или не в главной, всё равно он будет с восхищением смотреть на его движения из зала, а потом нестись в гримёрку, обгоняя надоедливых поклонников (одним из которых он всё-таки являлся, пусть был танцору ближе и роднее), с букетом цветов. Но Алл уехал, ничего ему не объяснив, не сказав, даже не намекнув, что сумел попасть в известную и хорошую балетную школу. Джаст был бы очень рад за друга, не считая тоски от разлуки, если бы узнал об этом от самого Альфёдова, а не противной классной руководительницы, холодно сказавшей всего пару слов. Поэтому сейчас, когда Джасту уже почти шестнадцать, в груди что-то зашевелилось, когда поползли слухи. Он не верит ни одной из причин, придуманных и переданных из уст в уста сарафанным радио просто ради разговорчиков. Он сам должен проверить, хотя до сих пор болело оттого, что Алл не смог найти в своей новой жизни места для старого верного друга, но Джаст не обижался. Спокойный разговор (если Альфёдов вообще захочет с ним говорить, в чём он не уверен) всё бы прояснил. И вот он бредёт по некогда родной и такой знакомой улице. Сквер весь в зелени: дикие яблони и рябины, бывшие совсем низенькие, когда Джаст носился среди них, будучи ребёнком, вытянулись и стали плодоносить — среди листвы виднелись ещё не созревшие зелёные фрукты. У поворота к нужному подъезду растёт топинамбур, кажущийся не таким высоким и устрашающим, как в детстве. На земляном участке под окнами цветёт и густо пахнет целый миниатюрный сад неприхотливых, но приятных глазу и сердцу цветов. Две скамейки по прежнему красят только в зелёный — в сочетание со всем севером. Кажется, что ничего не изменилось за прошедшие пять лет, но дом выкрашен в синий (и парень несколько раз проверяет табличку с адресом на двери, удостоверяясь, что не ошибся), не видать трудолюбивых добрых соседок и бабушки-ветерана войны. И все скрипучие форточки заменены на современные пластиковые окна. Джаст заходит в мрачный прохладный подъезд, надеясь на то, что он не зря здесь. Что Алл его не забыл, что не прогонит. Что его семья не сменила квартиру в промежуток времени, кажущийся пропастью, который они не общались. Джаст с матерью переехали отсюда ещё когда мальчики были классе в третьем. Тогда это казалось огромной трагедией, и Джаст вопреки запретам через половину города приходил к другу во двор. Сейчас даже смешно — в те годы между ними не существовало расстояний. Линолеум на полу тускло блестит в слабом свете от окна на лестничной площадке, ступеньки поскрипывают под ногами. Джаст вдыхает и выдыхает тяжёлый пыльный воздух, стоя напротив нужной двери на втором этаже. Решается постучать, нарушая тишину подъезда, и вскоре за дверью слышатся шаги и поворот ключа в замке. Мама Альфёдова выглядит старше своих лет, у неё на переносице совсем не идущие ей прямоугольные очки и морщины под глазами и у рта. Светлые волосы женщина собрала в пучок на затылке, что состаривало её внешность ещё сильнее. В её глазах — грусть и спокойствие, которое перемешивается с лёгким удивлением, когда она видит незваного гостя. Джаст почти шепчет: «Здравствуйте,» — и она мягко отвечает: «Здравствуй». Парень видит в её глазах понимание. Она узнала его и цель его визита без лишних слов, но парень всё равно спрашивает: — Как он? — на что женщина опускает взгляд, отходя от двери. Проходи, мол, раз пришёл. Джаст переступает порог, с головой погружаясь в почти траурную тишину квартиры, из-за которой по спине бегут мурашки. Он так и не узнал, что произошло. До последнего надеялся, что жильцы просто устали от рутины и решили перебраться на некоторое время в прежний дом. Хозяйка скрывается в зале, и гость, стянув кроссовки, по памяти находит комнату Альфёдова. Внизу живота покалывает и ноет от сильного волнения и нервов, но он находит в себе силы робко постучать одними пальцами по поверхности закрытой двери, на которой до сих пор висит приклеенный на скотч лист бумаги. «Не беспокоить,» — гласит неровная надпись. Альфёдов ценил своё личное пространство, иногда забывался, начиная бродить кругами по комнате, постепенно переходя в медленный танец с несложными движениями. Но одного единственного человека он всё же пускал, прося только постучать, прежде чем войти. Джаст медлит пару секунд, надеясь, что был услышан, и приоткрывает дверь. В комнате полумрак и тишина. Свет, пробирающийся в помещение через узкую щель между шторами, придавал окружению депрессивный серо-синий оттенок. Джаст не сразу замечает Альфёдова, неподвижно лежащего на ковре, согнув одну ногу в колене, а вторую, на которой красовался гипс (о ужас!), вытянув. Градус волнения и беспокойства тут же подскочил, хотя, казалось бы, куда выше. Он с трудом может различить черты лица хозяина комнаты, но его конечности точно стали длиннее, утончённее. Повреждённее. Альфёдов безразлично переводит взгляд на дверной проём, пытаясь понять, кто его посетил. Хотя это, наверное, мог быть только один человек, кроме родителей, на всём свете. — Джуст? — тихо спрашивает, а голос немного хриплый из-за событий последних дней и долгого молчания. Гость проходит ближе, медленно присаживается на пол, не говоря ни слова. С прищуром неловко осматривается. Ох, как давно он тут не был, но в расположении мебели всё осталось прежним. Находясь ближе, Джаст может рассмотреть лицо друга, который старательно отводил взгляд. Выражение усталости, на бледных осунувшихся щеках тускло блестящие мокрые дорожки, подрагивающие губы, сжатые в одну полосу. Без расспросов примерно ясно, с чем связана атмосфера безысходности в этом доме. Альфёдов приподнимается на локтях, принимая сидячее положение. На открытых частях рук и ног отпечатались полоски от ворсинок ковра. — Знаешь, было бы намного обиднее, если бы это случилось уже после твоего выпуска и начала карьеры в театре, правда? — Джаст крепко держит его за плечи, вглядываясь в тёмные стеклянные глаза, покрасневшие от слёз. У него были особые методы утешений, кому-то помогавшие, а кого-то ещё больше вгонявшие в меланхолию. Альфёдов был чем-то между. Он так же пристально и непонимающе всматривается в глаза напротив, не зная, должен он ответить вздохом облегчения или прогнать его к чёртовой матери, будто за обесценивание проблем. И по щекам продолжают литься солёные родники, а уголки покусанных губ кривятся вниз. — Не плачь, — он смягчается, притягивает его ближе, обнимая. — Конечно, я понятия не имею, какой хаос творится у тебя на душе, не представляю, насколько болезненная и серьёзная, — он пропускает слово «травма», не стоит напоминать о ней так прямо. — К тому же эти ужасные последствия. Но ты не горюй, слышишь? — Я больше никогда не смогу танцевать, Джуст! — Алл цепляется за ткань футболки на спине, сжимая её до побеления костяшек. В его надрывающемся голосе отчаяние. — Я... чёрт, я чувствую себя таким слабым! Я ничего не могу сделать. — Не говори так, ты сильнее меня, ты смог преодолеть такой длинный тернистый путь, — его грубо прерывают. Альфёдов поддаётся назад, разрывая объятия, и закрывает его рот худощавой ладонью. — Но это была даже не половина дороги! Ты не знаешь, чего мне стоили эти годы, как надо мной издевались, называя недостаточно стройным, недостаточно артистичным, недостаточно недостаточно, — физически они близко, но между бывшими лучшими друзьями огромная пропасть. Они отсутствуют в жизни друг друга слишком долго, не получая новых сведений и постепенно забывая старые. — И сейчас я должен просто принять это как должное или сделать вид, что все эти годы всё было не так плохо? — Правда, я ничего не знаю, — покладисто согласился Джаст, отнимая от лица чужую руку и сжимая её в своей тёплой ладони. Ему было постыдно страшно представить, что пережил Алл и о чём умалчивал. — Однако теперь ты здесь. Балет был важной частью твоей жизни, приносившей и радость, и несчастье. Но это позади, — Джаст открыт и искренен перед ним, будто от этого зависит жизнь обоих. Правда, зависит. — Мы с тобой так много пережили вместе, пожалуйста, позволь мне снова стать частью твоей жизни. Ты знаешь, я ни за что не оставлю тебя на произвол судьбы, — у Алла снова расплывается перед глазами, но уже от воспоминания о том, как он сам бросил Джаста чуть меньше двух лет назад. И самое ужасное, что он не мог дать ответ даже себе, почему так поступил. Боялся реакции друга, что тот не сможет отпустить, или своей, что не сможет уйти? Обязательно разберётся и извинится чуть позже, теперь у них на это есть всё время мира. А Джаст рядом словно собирает многогранники осколков, вонзившихся в сердце, осторожно вынимая их пинцетом и складывая в одну баночку, затем заливая эпоксидной смолой для надёжности, поочерёдно между слоёв засыпая переливающиеся блёстки — надежду, былую радость и стремление только вперёд. — Привет, — Джуст сталкивается с ним лбами, с нежностью в голосе решая в шутку поздороваться. — Я скучал. — Привет, — Альфёдов усмехается, и руки сами собой лезут в пепельные волосы Джаста, зарываясь в пряди и немного поглаживая. — Я ужасный друг, да? Прости. — Ничего, всё в порядке. Помнишь, ты говорил, что тебе нравится информатика? — это было ужасно давно, но нынешний Альфёдов думает, что, наверное, это не изменилось. Теперь с его травмой сидеть дома и тихо кодить или заниматься подобным — самое то. — Ничего, снеговик, до экзаменов ещё год. Справимся, — говорит во множественном числе, ибо знает, что его верность Аллу после такого препятствия только окрепла. А у того сердце плавится от детского прозвища, которым его называл только Джаст. Вроде оно пришло из-за какого-то случая зимой, но сознание продолжало плыть от теплоты момента и подступающей головной боли после длительных истерик, смазывая воспоминание. Проблемы не решатся одним душевным разговором в тёмной комнате, и они оба это понимают, но сейчас тревога и горе ненадолго отступили. Пройдёт немало времени, возможно, годы, прежде чем туманное будущее начнёт проясняться, но первый неощутимый шаг на пути к новой мечте уже сделан. За спиной — бесценный, хоть и болезненный опыт, драма и боль, но надо вдохнуть полной грудью и двигаться дальше. Человек падает и встаёт.