вынужденные меры

воздух, влажный и неприятный, пробивается в нос и раскрытый от паники рот рюджин. она не знает где она, более того — не видит, и это пугает чертовски сильно, особенно когда связанные позади руки нащупывают влажную кирпичную стену. хотя бы ноги свободные, но ее боязнь замкнутых пространств только нарастает, не учитывая того, что в принципе вся ситуация более чем пугающая. скорее удушающая, давящая к этой холодной стене, заставляющая раскрывать рот шире на вдохах, которые с каждым разом глубже и глубже. ни единого звука не слышно, кроме надоедливого звона капель по кафелю, распространявшегося на все помещение. что это за помещение — один из главных вопросов, но в своей голове шин даже добраться до него не успевает из-за пелены перед глазами — в прямом и переносном — и дрожащих конечностей. все, что она может вспомнить до того, как перестала видеть окружающее — вечерний сеул, ее дом, переулок. дальше — тишина или помехи, скорее. провалы в памяти не ее история, кто-то помог, но мысли об этом «ком-то» душили сильнее, чем вся эта ситуация. ее светлая футболка намокла со спины, пока девушка прислонялась к прохладной стене, пытаясь нащупать хоть что-то. ладно бы она видела какой-нибудь намёк на свет, но ровным счетом ничего — будто у неё глаза выкололи, а не завязали их чем-то очень жмущим и неприятным. рюджин отодвигается от стены, чтобы хоть немного согреться — тут ее мысли наконец успокаиваются до того состояния, до которого вообще могут успокоиться мысли, кажется, похищенного человека — и продолжает дрожать, четко понимая, что дрожь эта больше от холода. дребезжание ключей, неприятный их скрежет в замке режет слух, привыкший к монотонному кап-кап-кап. рюджин не одна, это ее пугает сильнее. мокрая стена снова ее близкий друг, даже если морозит всю кожу, девушка прижимается к ней со всех сил, пытается звуков больше не издавать. по щелчку шин понимает, что все это время свет был выключен, но больше ее пугает, что понимает она это только по щелчку. она не видит ничего кроме черноты. на удивление рюджин, коленки касается женская рука — маникюр длинный — пытается ласково гладить по голени. — как ты? — шин молчит, чувствует как ее губы дрожат. острые ногти впиваются сильнее в голень, чуть отходя от колена, и вопрос повторяется. рюджин набирает побольше воздуха и сдерживает себя, лишь бы не замычать от боли — в этом месте, видимо синяк. — кто вы.? выдыхает. — меня зовут чхве джису, рюджин. приятно познакомиться! — откуда вы… — руки девушки обхватывают плечи шин, последняя вздрагивает от их тепла. — ты замёрзла тут, наверное… но я ничего другого предложить не могу. а отпустить тебя… — пожалуйста, джису… отпустите… — ты так быстро собралась уходить? рюджин молчит. она не понимает, что от неё требуется. молчать? говорить? зачем она здесь? — мне тоже несладко живётся, рюджин, поэтому ты могла бы мне помочь. — вас тоже здесь держат? шин не знает, на что надеется. точнее, знает — на ответ да — но почти уверена, что ответят ей нет. даже если джису ответит положительно, то вряд ли они как-то спасутся. рюджин чувствует то, как ослабела, и уже почти трезво оценивает, сможет ли защитить хотя бы себя, если не джису. ответ — нет. все ответят ей нет, даже она сама. ужасно. — здесь никто никого не держит, рю… ты у меня в гостях. — со связанными руками? джису молчит и рюджин чувствует, как руки чхве спускаются по ее предплечью. она проводит по татуировке с теперь абсолютно печальным словом «свобода», набитым ещё пять лет назад — в шестнадцать — и усмехается. — это вынужденные меры. дыхание чхве громкое и тёплое ощущается все ближе к шее с каждым мгновением. этот поцелуй долгий и неприятный рюджин ненавидит все пять секунд. она дёргается, но джису сильнее, джису подготовлена к этому, джису ее держит и целует ещё выше. до подбородка добирается и попадает на губы. шин уже сдержаться не может, изо рта вырывается визг неприятный, похожий на животный больше, видимо, от страха и всей брезгливости действия. — перестаньте… пожалуйста… губы чхве неприятно склизкие от блеска или от фантазии рюджин, поэтому к горлу подступает ком и последняя еле сдерживается, перед тем как ее живот скручивает сильнее. — боже. я все уберу, сядь подальше. джису отходит от неё только чтобы убраться. шин неприятно и грязно, она трется подбородком о шею, пытаясь вытереть неприятные следы. она не может перестать плакать, хотя слезы еле проникают сквозь повязку на глазах. с каждым словом чхве, сказанным шёпотом, становится только тошнотворнее, даже ее, казалось бы, нежные фразы о том, что все будет хорошо, никогда и никого в этом мире не успокоят. джису какой-то грех, джису неприятная, джису портит имя джису. — я бы развязала тебе глаза, но так будет слишком легко, — чхве возвращается к ней после того, как вылила ведро с водой в, по звукам, унитаз. — если я развяжу тебе руки, то ты точно от меня сбежишь, я уже почувствовала, какие они у тебя сильные… — зачем вы вообще меня здесь держите… — да хватит уже на «вы»! давай на «ты», шин рюджин… — вы мне незнакомый человек. рюджин замолкает и сжимает губы, чтобы снова не заплакать. хотя плакать точно хочется, особенно когда рука джису касается ее ладони, пытается переплести пальцы за ее спиной, хоть это неудобно от слова совсем. шин лишь мычит раздраженно и пальцы пытается убрать от этих — хоть и тёплых, но неприятных. — ты такая красивая, особенно когда у тебя щеки краснеют. ты плакала, да? — джису касается щеки, рюджин отворачивается, — не бойся меня так сильно… — не бояться…? — я ничего плохого тебе не сделала… тебе же лучше будет здесь! в универе тебя не принимают, родители избивают даже после совершеннолетия, а парень твой тот ещё уебан, — чхве хватает ее за подбородок и, наверное, рассматривает каждую частичку лица, так рюджин кажется, — а у меня, хоть и холодно пока что, тебе будет лучше! я тебя люблю шин, от пальцев ног до кончика носа… — она касается губами холодных губ напротив, пытается направить поцелуй, но ей и не думают отвечать. джису злится, это понятно по тому, как ногти снова начали впиваться в кожу, и рюджин останавливается на пару секунд. она странная, она пугающая, шин не знает, кто она, даже имени до этого никогда не слышала, и с ней нужно быть аккуратнее, чем с кем-либо до. даже темнота не так пугает, пугает осознание того, что свет она не увидит. — если ты, блять, ещё раз не послушаешься меня, видит бог… хлопок раздался на все помещение, отчего показалось, что на кафель капать перестало, и остался только этот звенящий хлопок ладонью о щеку. рюджин кривится от боли и скулит, словно животное мелкое, которое школьники побили. — видит бог, я пыталась быть ласковой. она плюет в пол и отходит от рюджин, по звуку, метров на пять. стучит чем-то, что-то переставляет. — давай сделаем систему наказаний, потому что просто так дальше не продолжится. чем больше ты будешь брыкаться, тем сильнее будешь получать. ты не видишь, но у меня тут немаленький набор маленького садиста… рюджин шмыгает и набирает больше воздуха, перед тем как выдохнуть с громким мычанием. — за что вы со мной так… пожалуйста, отпустите меня… я никому не скажу… я боюсь умирать, я боюсь вас, я никогда о вас не расскажу, если вы попросите… джису подходит медленно, и уже ближе шин ощущает жгучее острое лезвие у голени, которую совсем недавно ещё гладили. чхве надавливает посильнее, и рюджин шипит от напряжения. — нет-нет-нет, пожалуйста… не надо… молитвы никогда не спасут того, кто давно уже утонул. джису давит ещё сильнее и видит капельку алой крови. думает, что очень красиво. думает, что рюджин начинает надоедать. не она первая, не она последняя. рюджин и сама красивая, без всех этих колото-резанных ран, синяков и ушибов, но джису именно они и нравятся. ей нравится, когда тело рюджин от боли извивается, поднимается выше, и девушка воет в мольбе остановиться. ей нравится, когда кому-то больно. ей нравится, что рюджин сейчас больно. жаль, что самой рюджин это не нравится. у горла нож смотрится особенно красиво, когда шин сглатывает от страха. джису убивать ее не собирается, по крайней мере пока. чхве только посмотрит на отблеск шеи в идеально наточенном лезвии и улыбнётся самой себе. рюджин только скулит, но ничего не говорит, понимая, что лучше молчать. в том, что она видит лишь темноту, нет ничего страшного. скорее страшно то, что она больше не увидит света.