Ах, зачем такой горячий начальник

      Однажды мама Арсения сказала ему такую вещь: молодой человек не может быть директором компании, только если незаконным путем, — и Попов запомнил это на всю оставшуюся жизнь. Возможно, именно по этой причине их общение с начальником не заладилось сразу; Антону Андреевичу Шастуну едва ли исполнилось двадцать восемь лет, а он уже возглавлял один из главных офисов страховой компании. Арс совсем не воспринимал нечестных людей — пусть сам и пиздел налево и направо — и считал, что добиваться всего нужно правильным путем.       Вполне возможно, что именно по этой причине Попов отсиживает задницу на кожаном кресле в душном офисе почти что в самом центре Петербурга, а не командует персоналом из собственной — не съемной — квартиры.       Он дергается от противного звона, выходя из пучины раздумий.       Его начальник был ебанутым хотя бы потому, что поставил на стол каждого работника звенящую хуйню ярко-красного цвета и звонил им, вызывая к себе в кабинет. И все бы было хорошо, вот только Арсения тот вызывал на порядок чаще остальных — он даже знает почему, — заставляя того чувствовать себя ёбаной секретаршей, а не офисным планктоном. Попов встает со своего места, закатывая глаза так, что видны только покрасневшие от долгой работы за монитором белки, и весь отдел одновременно громко выдыхает, потому что про их отношения с Шастуном ходят легенды. Не те, что про милых зверят-победителей, а типа легенды о Богине гроз, что родила бездушного ребенка, а после этого заперла чадо в арктических льдах. Была бы воля Арса, он бы тоже запер начальника нахрен, чтобы больше никогда не видеть.       Попов проходит через весь офис к кабинету начальника, ловя Эдов взгляд; он пытается успокаивающе улыбнуться, и Арсений натягивает улыбку в ответ, тут же спотыкается. Вот же…       У Шастуна в кабинете — неожиданно — достаточно уютно, хоть и хай-тек: дубовый стол, покрытый белой краской и захламлённый разными бумагами и файлами, стоящий рядом горшок с фикусом, всюду квадратные полки с уютными безделушками, какие-то дипломы на бордовых стенах, интересный торшер и светлые занавески, сквозь которые пробиваются лучи полуденного солнца. «Надо же, такой подонок, а кабинет, сука, красивый», — думает раздраженно Арс, вставая напротив сидящего в белом кресле начальника.       — Арсений, не хочешь объясниться? — тон у начальника непонятный, и Попов теряется. Между прочим, он хороший работник и херней не занимается. Почти. Все равно Арс не понимает причину: начальник еще не должен знать о том, что один из толчков был засорен его, арсеньевской, рукой.       — По поводу чего, Антон Андреевич? — озвучивает свои мысли он, прикрывая на мгновение глаза, желая закатить их так, чтобы не видеть лицо Шастуна больше никогда в жизни. Вдруг Арсений слышит тихий смешок, а после — почти что хохот, и все это звучит прямо от сидящего перед ним начальника; Попов открывает глаза и видит улыбающегося Шастуна. «Рот до ушей, хоть завязочки пришей», — думает со злостью он.       — Да шучу я, расслабься, Попов, — начальник добродушно улыбается, но Арсу кажется, что у того изо рта гадюки полезут; фу, как же бесит. — Ты слишком громко думаешь, — он качает головой, и Арсению хочется его придушить, потому что субординацию Шастун не соблюдает вовсе, хотя, может, и не должен: начальник-то здесь он.       — Так по какому поводу вызвали тогда? — спрашивает Попов, складывая руки на груди.       — Я знаю, что ты — самый творческий в отделе, поэтому… предлагаю внеурочную работу, — говорит Антон Андреевич, и в тот же момент Арсений действительно готов задушить его дурным фиолетовым галстуком, покоящимся у того на шее.       — Я могу отказаться? — сквозь зубы цедит он, заранее зная ответ.       — Можешь, — удивляет его Шастун, — но только заявление не забудь подписать.       Что ж, попытаться стоило. Арсений выходит из кабинета хмурее грозовой тучи, и весь отдел как-то утешительно вздыхает. Наверняка слышали все, черти, — видит бог, у них не строительное агентство, чтобы стены были толстыми. Эд подскакивает со своего кресла, и то с шумом прокатывается по полу; Выграновский идёт за ним следом, почти дышит в Арсову шею, но возмущаться сил нет. Пусть хоть запрыгнет на него сейчас — Попову будет на это глубоко насрать.       Все его мысли заняты одним подонком, который заставил Арсения остаться сверхурочно и не спать этим вечером.       И, по сути, причин подонку быть подонком совсем мало; к тому же с другими в отделе Шастун ведет себя по-другому. Макара, вон, любит, как собственного ребенка, хотя ничего из себя этот Макар не представляет. Ну, веселый парень, и что с того? Арсений, между прочим, тоже веселый, вот только вынужден пахать до вечера именно он.       Возможно, причина такой острой несправедливости все-таки была. Однажды Попов пошёл в гей-клуб — имеет полное право! — чтобы выпить, потанцевать и, возможно, переспать с кем-нибудь, а по итогу встретил своего начальника, прогибающегося под кем-то прямо на диване рядом с танцполом. Это выглядело… горячо, ладно, но Шастун тогда вылез из-под какого-то парня и свирепо прошипел: «Ты ничего не видел, понятно? А то вылетишь из офиса пробкой». Арсений почему-то посчитал, что уточнение «Анальной?» будет звучать смешно. Оказалось, что это смешно только ему и его пьяному сознанию, потому что после этого Антон Андреевич будто бы с цепи сорвался.       Жизнь в офисе стала невыносимой: то Шастун даст какое-то невозможное поручение типа «найди то, не знаю что», то оставит сверхурочно, как сегодня, то скажет что-то язвительное на утренней планерке, а весь офис будет коситься в сторону Арса и гадать, какую херню тот сотворил на этот раз. Офис только не понимает причину этих распрей — Арсений, если честно, тоже не до конца понимает. Привыкать приходится: прошло вот уже три месяца, а ситуация никак не меняется. Эд советовал побазарить с начальником «о том о сем, Арс, не тупи, он ведь не начнет первым», а Попов все никак не мог собраться: боялся, что сорвется и наговорит всякого.

***

      Антону двадцать семь, и, если честно, он до смерти устал.       Начальствование свалилось на него, как Манна небесная, — Антон, конечно, был рад, но явно не готов. Уход отца всполошил всю компанию, а Шастун-младший подавал большие надежды, и его повысили. «Лучше бы не», — иногда думал он (чаще — когда оставался один в офисе ночью), но тут же упрямо отгонял от себя такие мысли; нельзя, Антон, нельзя, тебе очень повезло!       Но ответственность за офис свалилась на него слишком быстро и слишком рано: Антону едва исполнилось двадцать пять, когда он вступил в своеобразное наследство, став начальником. Шастун настолько выбился из своей жизни — той самой, Воронежской, — что забыл даже про видения с соулмейтом, которое может его посетить. В свое время он интересовался этим: тогда еще встречался с Ирой, ошибочно думая, что бисексуал, и мечтал увидеть в двадцать пять ее теплые глаза в видении. В двадцать три они расстались на хорошей ноте, пообещав созваниваться хоть иногда. Смешно, но Шаст (сейчас это прозвище из детства кануло в Лету, как и все друзья из Воронежа) действительно созванивался с ней первое время, однако со временем общение сошло на нет. В двадцать пять лет видение не посетило его (и это совершенно нормально), но Шастуна тогда это несильно волновало, потому что он целиком и полностью был занят работой.       В двадцать шесть, практически в двадцать семь, в одну из уже немногих ночных смен Антону видятся в зеркале холодные голубые глаза и много родинок. И Антона — очевидно — кроет настолько, что он пытается найти. Голубоглазых много, как оказалось, и этот цвет ни хрена не редкий, как ему всю юность говорила мама. В видении родинок много и даже непонятно, на каком месте они находятся. Шастуну в голову приходит совершенно идиотская мысль (она шла как раз после сайтов знакомств, резюме и встреч богатеньких дяденек): пойти в ночной клуб. Сначала Антон, почти что как белый человек, ходил в элитные заведения, но вскоре понял, что ловить там нечего. Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия — рядовые гей-клубы в центре и на окраине.       В свете неоновых ламп голубые глаза одинаковые — ровно так же, как и зеленые или карие, — и дышать становится легче. Антона отпускает: проходит около полугода, прежде чем детали видения затираются в памяти и чужой взгляд перестаёт казаться родным.       И кто бы знал, что не один Шастун ходит в гей-клубы; в смысле, он это, конечно, понимает, но факт существования его работников в заведениях такого рода оказывается смущающим. Видит бог, в офисе все его подчиненные старше него самого (это во-первых), а средний возраст по компании — тридцать пять плюс (это во-вторых). Все так, но это не касается всего трех людей: девочку-бухгалтера, их СММ-щика и Арсения, простого офисного работника, который почему-то решил просиживать свою молодую задницу на стуле. Это, конечно, похвально — Антон так же делал, — но непонятно. Попов в своей офисной рубашке не по размеру и штанах а-ля «семеро насрали, один носит» совсем не походил на гея или хотя бы бисексуала. Но реальность оказывается суровой и серой — или радужной.       Арсеньевский строгий взгляд показался в свете черно-белых ламп и блеснул с каким-то укором. Именно в тот момент, блять, когда Антонову шею вылизывал какой-то голубоглазый блондин. Шастуну пришлось лишать себя удовольствия и вылезать из-под накачанного типа, чтобы провести воспитательную беседу со своим подчиненным.       — Попов, я даже не буду спрашивать, как ты здесь оказался, — нетрезво начинает Антон, тут же замечая блеснувшую в ультрафиолете голубоватого цвета ехидную улыбку, — ты ничего не видел, понятно? Иначе вылетишь из офиса пробкой.       — Анальной? — иронично спрашивает Арсений, приподнимая бровь.       «Вот же, блять, ебанутый», — думает Шастун.       — Я предупредил, — цедит он, подходя ближе, но не нарушая личное пространство. Мама учила его вести себя хорошо даже с самыми конченными подонками, а тут всего лишь пьяный шутник-гей.       — Вам нравится? — Арс невесомо проводится пальцами по шее, спускаясь к ключицам, и Антон дергается, хватая чужую руку за тонкое запястье.       — Ты что творишь? Отойди от меня, слышишь?       Арсений улыбается, пьяно хихикает и разворачивается, действительно уходя куда-то в сторону выхода. Надо сказать, что задница у него отменная — по искреннему и нескромному мнению Шастуна — и крутит он ей тоже отменно. Арсений был одет совсем иначе: темная облегающая футболка и черные, обтягивающие красивые бедра джинсы, а на плечах, как оказалось, широких, оверсайзная белая рубашка с закатанными рукавами. Просто и со вкусом — не то что эти огромные офисные шмотки.       Антон смотрит на все это безобразие и думает, что надо этого сучливого человека проучить. Видит бог, он этого не хотел: Арсений достаточно неплохой специалист для столь юного возраста (пусть Шастун считает, что судить человека по прожитым годам глупо), но Попов сам стал виновником такого отношения. Тем более, Антон перегибать палку не будет — так, пару раз поставит его на место, да и все. Вряд ли Арсений будет рыпаться куда-то, потому что зарплата у него приличная, да и условия весьма хорошие.       Несмотря на резко увеличившееся количество однополых пар-соулмейтов за последние пятнадцать лет, Россия все еще остается одной из самых гомофобных стран. Думать о том, что Арсений пошел в гей-клуб, чтобы кого-то уличить, не хотелось, но приходилось. У Антона есть недруги и даже враги, которые не хотят его видеть за креслом начальника, и они всячески подставляют его. Но он за почти что пять лет научился быть скрытным аки рубашка, которую в итоге находит мама со словами «Я же говорила, что она в шкафу!», а ты весь шкаф перерыл, но ее не было. Потому что иногда ему приходилось представлять себя рубашкой, когда он прятался от прессы в какой-то каморке вместе со швабрами и моющими средствами.       Блондин тянет его обратно к диванам, но Антон лишь отмахивается от него: не до этого сейчас. Он выпивает еще один шот в баре и после покидает клуб, вызвав такси, — водителя Шастун из принципа не имел (и водитель Шастуна не имел), предпочитая ездить на своём Тахо самостоятельно, но уж точно не пьяным. Дорога до дома оказывается чуть ли не самым приятным событием за вечер, и если Антон не ошибается, то этот раз был одним из немногих, когда из клуба он уезжал в одиночестве.       Справедливости ради, Шастун посещал заведения такого рода нечасто: примерно раз в два-три месяца — чаще не позволяла работа. Впереди воскресенье, посвященное ничегонеделанию и попытке прибраться.       Злить Арсения оказывается веселее, чем Антон предполагал; тот хмурил свои брови, громко вздыхал и тихонько матерился под нос, подбирая такие выражения, что хотелось обоссаться со смеха. Попов продолжает выполнять свои обязанности, пока офис медленно сходит с ума, не понимая причин резко изменившегося отношения начальника к своему подчиненному. Проходит примерно неделя, когда в Антонов кабинет заходит Илья Макаров и тут же усаживается задницей на белый стол, едва не сбросив часть бумаг Шастуна и игнорируя его возмущенные реплики.       — Да, Шаст, тебе бы прибраться чуток, — отстраненно говорит он, положив ногу на ногу, когда антоновское лицо от возмущения по цвету становится таким же, как и покрашенные стены. — И не надо на меня так смотреть.       — Я смотрю на тебя так, потому что корю себя за ошибку четырехлетней давности.       — Ой, не начинай ты, ради Христа! — Илья закатывает глаза, скатываясь со стола в кресло напротив Антона.       — Господи Боже, блять, Макар, можно вывезти тебя из Воронежа, но Воронеж из тебя никогда не вытащишь. Чего пришел ко мне, а? Работы мало?       — Да есть, — машет рукой он, — я вот почему пришел… офис очень интересуется, я тоже! Что у тебя с Поповичем?       — Кем? — не понимает Шастун.       — Ну, Арсением Поповым. Темненький такой, голубоглазый…       — Можешь не описывать, — останавливает он давнего друга. — Ничего. Бесит просто.       — Прямо-таки бесит? — хитро прищуривается Илья.       — Ой, не ерничай. Случился у меня некоторый конфуз, вот и все. Решил проучить.       — Ну смотри, не заиграйся только. Жалко парня, он же нормальный.       «Нормальный? Макар тоже ебанулся, судя по всему», — думает Антон, тяжело вздыхая.       Шастун заигрался. Даже сам не заметил как.       Арсений больше не хмурит смешно брови и не дуется. Арсений все чаще смотрит с ненавистью и усталостью, а мешки под глазами в какой-то момент становятся уж слишком большими. Попов больше не ходит в клубы и вообще больше не ходит никуда, потому что почти все время проводит в офисе, и Антон чаще задумывается о том, что пора бы прекращать. Илья приходит к нему каждую неделю, почти что требует нормального отношения к Арсу, но это затягивает еще больше. Шастуну чаще снятся кошмары, где перед ним стоит призрак измученного сотрудника, а на утро злость вспыхивает с новой силой — и так по кругу.       Проходит четыре месяца с той злополучной ночи, на дворе стоит март, и на почту Антона постепенно начинают приходить скидочные предложения в честь дня рождения. Шастун твердо уверен в том, что ситуация с Арсением слишком затянулась и надо уже простить его. В конце концов, ничего страшного не произошло. Арсений ни в коем случае не ебанутый, прекрасный специалист, а херню по пьяни творил почти что каждый человек. Попов не топит котят и не мучает собак, а еще у него милая улыбка, которая все реже озаряет его лицо. Все чаще он приходит в офис в очках в круглой оправе — Илья говорит, что «у Арса зрение упало из-за того, что ты долбоеб, а линзы — это слишком дорого». Все чаще Антону становится совестно. Он решает, что пора прекратить.       На дворе двадцатое марта. Телефон Шастуна звенит в одиннадцать утра, и на том конце провода ему сообщают не очень-то радостные вести: грядет проверка. Их офис, как, впрочем, и большинство остальных, подготавливает всю документацию исключительно для проверок и прочих органов, способных выписать штраф и закрыть всю компанию к чертям собачьим. Антона, по факту, вынуждают оставить весь рабочий состав сверхурочно, и он готов даже сократить рабочий день в другой раз на два часа, но от недовольства не спастись все равно.       Первым в его кабинет, как и всегда, влетает Илья. Шастун даже не успевает ничего сказать, потому что Макаров начинает трындеть без остановки:       — Пиздец, Шаст, ну это ебануться можно! Ты дождёшься того, что офис мятеж, блять, поднимет, и я его даже готов поддержать, потому что это ни в какие рамки не входит! Скажи честно, ты ебнулся? Сначала Попова — бедного, несчастного мальчика! — втянул в эту хуйню, а теперь и всех остальных. Нет слов, одни эмоции, ебанный в рот, — Антон испуганно вздыхает, — и не надо дышать мне тут!       — Я…       — Головка от хуя, Антон Андреевич, — перебивает Илья, — неужели нельзя запихнуть свои принципы в задницу?       — Илья, заткнись! — не выдерживает Шастун, стукнув рукой по столу; тянущая боль распространилась по всей кисти, отрезвляя. — Проверка грядет, а у нас все те же на манеже, делать нечего, либо все, нахрен, без работы останемся. Самому тошно, а тут еще ты.       — И ты никому даже поблажку не сделаешь? — с намеком спрашивает он.       — Никому, — Шастун качает головой, — мы — команда.       — Команда хуесосов, — тихо бормочет себе под нос Макаров, — пошел я, Антон Андреевич.       Следующими по списку посещения кабинета с жалобами шли менеджеры (Антон постарался мягко объяснить ситуацию) и СММщики (терпеть становилось труднее), а напоследок в кабинет заявился дружок Попова, Выграновский, который сверкал серыми, почти что серебристыми, глазами с другого конца кабинета (его Шастун практически послал в задницу, не выдержав). Эд ушёл, гневно пыхтя что-то про несчастных именинников; Антон не понял толком, что бормотал под нос сотрудник, и просто махнул рукой. Если надо будет, то ему обязательно расскажут.       Шастун откидывается на спинку стула и устало трёт глаза, зевая. Находиться в офисе и постоянно контролировать сотрудников тяжело, особенно с дополнительными обязанностями начальника. Наверное, стоит отдохнуть: махнуть на какой-нибудь остров и пожить там недельки две, ничего не делая. Как раз день рождения не за горами, можно и сделать подарок себе любимому…       Мысли плавно перетекают в русло отпуска, и о работе уже думать не хочется. Антон, кажется, на секунду прикрывает глаза и оказывается… в собственном кабинете.       Но только с другого ракурса.       Он видит красивые руки с выпирающими венками, множество родинок и листок бумаги. Обыкновенный такой, белого цвета, а самое главное — пустой. Антон наблюдает за тем, как красивые руки берут ручку и начинают выводить мелким почерком «Прошу уволить меня, Арсения Сергеевича Попова, работника главного офиса страховой компании, по собственному желанию». Шастун растерянно смотрит на буквы перед собой, ощущая бешеное сердцебиение. Текст плывет и размывается.       Антон открывает глаза, снова оказываясь в кабинете. Он ошеломленно смотрит на бордовые стены, а после начинает копаться в документах в попытках добраться до информации о работниках — должно же быть какое-то объяснение странного сна? О том, что это видение — самое обыкновенное такое, как у всех нормальных людей — доходит не сразу, а только тогда, когда Шастун откладывает в сторону третье личное дело.       — Пиздец, — говорит Антон вслух, а потом еще громче повторяет: — Пиздец.       В кабинет врывается кто-то. Шастун успевает заметить только черный вихрь и смазанный силуэт, потому что на его стол с оглушительным звуком падает то ли ручка, то ли карандаш; стержень ломается пополам и одна из частей отлетает прямо в руки начальнику. Он молчит, глупо открыв рот от неожиданности, пока напротив него садится разъяренный Арсений.       — Я хочу уволиться, — говорит он, рывком двигая стул вперед.       — Что?       — Уволиться, — грубо повторяет. — Меня заебала эта ебатория.       Антон не успевает отойти от резкого появления сотрудника в его кабинете, так фамильярно вошедшего к нему, как его тут же поражают новые факты. Одно дело Макар — они с ним песок вместе жрали в Воронеже — или даже Эд, который матерится чаще, чем говорит обычные слова, но никак не Арсений. Не то чтобы Попов, божий цветок…       — Ну? Я не вижу листка, — подгоняет его сотрудник, складывая руки на груди. Его ноздри чуть подрагивают, а на лице проступают багровые пятна.       — Подожди, — просит Антон как-то тихо и жалко, бросая виноватый взгляд из-под бровей. В голове мечутся беспорядочно мысли, картинки и образы складываются в одно большое размазанное пятно. — Мне жаль…       — Вам всем постоянно жаль! И что с того? Выхлопа нет, — Арсений весь сдувается, как шарик, зарывается руками в темные прядки волос и тянет вверх.       — Тих-тих, — Шастун поднимается со стула, обходит стол вокруг, становясь напротив Попова, и присаживается на корточки. — Прости, пожалуйста. У тебя же день рождения?       — Откуда ты знаешь? — сипит тот, отводя взгляд в сторону.       — Я… помню, — врет начальник не краснея. Арсений поворачивает голову, внимательно скользя взглядом, и насмешливо приподнимает бровь. Воистину удивительный человек: тридцать секунд назад готов был придушить собственного начальника (или убить его метким броском карандаша в глаз), а сейчас сучится что есть сил.       — Обманываешь, да?       — На самом деле я вспомнил слова Эда и срастил их в голове, — не скрывает Антон. — Он заходил ко мне, орал что-то про именинника… я ведь знаю, что вы друзья.       — Надо же.       — Арсений, послушай меня, пожалуйста, — тихонько треплет его по плечу Шастун, — я правда думаю, что нам стоит перестать воевать. Я… не хотел, я был не прав и признаю это. Мне не хотелось причинять тебе боль. То, что было в клубе…       — Я бы повторил, — перебивает его Попов.       — Что?       — Я еще раз говорить не буду. Тогда было… горячо, да. Не твоя истерика после, конечно же. Но в целом…       — Я тебя понял, — Антон почему-то краснеет. Надо же. — Я тоже был бы не против повторить.       — Так чего же мы ходим вокруг да около? — спрашивает Арсений ухмыляясь. — Или тебя опять смутит слово «анальный»?       Вопреки всему, Антон краснеет. Попов прикусывает губу.       — Мне сегодня двадцать пять, и, ты не поверишь, я приглашаю тебя к себе домой, — злость и истерика полностью сошла на нет, и в голове Антона меняется все так же резко.       — Может, ко мне? — тихонько предлагает Шастун.       — Ну уж нет, господин начальник, — Арс хватает его за галстук и резко тянет на себя так, что Антон головой упирается в пах. — Сегодня мой праздник, а не ваш.

***

      Арсений мешает томатный суп деревянной лопаткой, когда в квартиру кто-то звонит. Кто — догадаться нетрудно, потому что из приглашенных пришли все, кроме одного человека. Эд подскакивает со стула, двигает его задницей, и прерываясь на полуслове, бежит открывать дверь.       — Ебучий случай, — доносится из коридора, и Попов прикусывает губу, стараясь не засмеяться. — Арс, бля, почему ты не предупредил? Иди сюда.       Арсений откладывает лопатку в сторону и топает на голос Эда, слыша запах каких-то цветов. За спиной Выграновского показывается кудрявая макушка, зеленые глаза, будто бы испуганные чем-то, и большой шикарный пион.       — Это тебе, — Антон выходит вперед и протягивает букет. Пионы красивые, разноцветные и вкусно пахнут свежестью и едва различимой сладостью. — С днем рождения!       — Спасибо, — Арсений принимает цветы, замечая ненароком открытку внутри. Интересно. — Где ты нашел их?       — Это несложно, если знать места, — он подмигивает, снимая с плеч кожаную куртку. Шастун выглядит совсем иначе, не как в офисе: сейчас он в уютной черной худи, широких темных джинсах и с какой-то маленькой, едва заметной побрякушкой на шее, состоящей из белых бусинок, отделанных под жемчуг.       — Проходи. Я надеюсь, ты не возражаешь по поводу томатного супа с сыром и чесночной булочкой?       — Никак нет, — отзывается Шастун, заходя на кухню. — Признаться честно, я умираю с голоду.       — Вот и хорошо, я как раз свежий приготовил. Эд, доставай шампанское.       Тосты произносятся, подарки дарятся, а именинник хмелеет, потому что давненько не выпивал — спасибо Антону Андреевичу; они перемещаются на диванчик, залезая туда прямо с ногами, и вполне себе мило переговариваются между собой. Кажется, все забыли об их войне, длившейся почти что полгода. Все, да не все — Эд откашливается, привлекая к себе внимание, не в силах терпеть.       — А вы, типа… помирились? Не то чтобы я не рад, но это странно…       — Ты даже не представляешь, что произошло за это время, — отвечает начальник, незаметно закидывая руку за спину Арсения. Эд хмыкает, внимательно наблюдая за всеми движениями Шастуна.       — Мы и сами не поняли, как так вышло, — хихикает Попов. — Тем более, самого важного разговора не было пока.       — А когда будет? — Выграновский улыбается.       — Когда ты свалишь, — Арс показывает язык, чуть заваливаясь боком на руку начальника.       — Попов! — Антон рыкает едва слышно, обалдевая от наглости Арсения и неосознанно включая в себе начальника.       — А что, поджилки начали трястись? Эдик, не обижайся, пожалуйста.       Выграновский хмыкает. «Шарикову больше не наливаем», — думает он и хочет сказать, но в последний момент прикусывает язык. А то получит еще в придачу несколько осуждающих взглядов; Арс вообще выгнать может.       — И хорошо, — вместо этого бормочет Эд. — Я рад за вас, ребят.       Время неминуемо бежит вперед; на часах каким-то неведомым образом образуется число три. Тогда Выграновский, чуть покачиваясь, объявляет, что собирается домой. Арсений едва слышно выдыхает, и Шастун, услышав это, ехидно улыбается и, наклонившись над чужим ухом, шепчет: «Мог бы сделать вид, что ты не рад уходу друга». Попов закатывает глаза, целенаправленно привалившись к антоновской груди.       — Пока-пока, — машет рукой Арс, и Выграновский улыбается.       — Бывай, — он подходит, обнимая именинника так крепко, что тот сипло вздыхает, оказываясь над полом. — Смотри-ка, ревнует, но делает вид, что ничего не происходит.       — Вы долго будете обжиматься? — слышится недовольное из-за спины Попова, и он хихикает прямо в ухо Эду.       — Пока, хороший, — Выграновский ставит наконец его на пол и, развернувшись, уходит.       — Ну, а теперь, — поворачивается Арс, игриво улыбаясь, — время для серьезного разговора. Присаживайся на диван.       Антон удивленно присвистывает: вся хмель Арсения куда-то уходит. Тот стоит, скрестив руки на груди, резко посерьезнев.       — А ты чего думал? — Попов толкает начальника в грудь, отчего тот падает на диван. — В сказку попал, что ли? Сначала стоит поговорить, а потом уже думать что-то. Мне, видимо, начинать?       — Давай лучше я, — хрипло перебивает Антон. — С чего начать?       — Начни, пожалуй, с момента, где начал меня чморить перед всем офисом… Или нет, лучше с момента моего резкого ухудшения зрения… или…       — Я понял, что дурак, — признается Шастун легко, чувствуя невероятно сильную обиду в голосе Арса. — В общем… не знаю, что меня так сильно разозлило тогда, в клубе. Ты пошутил, и я подумал, что это ебать как неуместно…       — И начал ебать меня? — Попов усаживается наконец рядом, не переставая скрещивать руки на груди.       — Ну, получается, что так. Дальше я почему-то посчитал, что ебать тебя будет забавно. И это было действительно смешно! Ты ругался так, что весь офис от смеха пи́сался. Да и не выглядел ты прям оскорбленным, уж извини.       — Изначально я не сильно обижался, — признается Арс, прикусив после губу, — но потом… Потом ты перешёл все границы! Я ночевал несколько раз в офисе из-за тебя!       — Не ты один, — замечает Антон. — Ты сам знаешь, что каждый оставался сверхурочно, и это неудивительно для нас. Ладно, возможно, я поспособствовал этому… Каюсь, но тогда ты мне начал портить проекты!       — Подумаешь, не принёс документы к десяти, — Попов закатывает глаза. — А сам-то…       — Это было важно, и ты знаешь об этом, — качает головой Шастун. — Проехали, идем дальше. Собственно, из-за чего я оказался в клубе?       — Если ты гей, то не стоит придумывать оправданий, — перебивает Арсений.       — Гей, и что с того? Ты веришь в соулмейтов?       — Какая резкая смена темы, — хихикает Попов.       — Нет, это причина, по которой я оказался в клубе, — Арсений заинтересованно прищуривается. — Меня начали посещать видения: голубые глаза в зеркале, куча родинок… решил найти пару, потому что видел свою маму, цветущую от любви. Там происходит единение буквально всего, понимаешь?       — Ну, — скептически тянет Попов, — допустим, что так.       — Тебе нет двадцати пяти, точно, — кивает Антон.       — Уже есть, вообще-то.       — Меня видение впервые посетило в двадцать семь с копейками, когда я вообще напрочь забыл про существование соулмейтов. Так что ждать ты можешь долго…       — Подожди, — кажется, до Арсения наконец доходит, — ты думаешь, что я твой соулмейт?       — Не думаю, — Антон весь светлеет, — я уверен в этом. Мне предвиделось, как ты писал заявление по собственному.       — Может быть, тебя совесть замучила?       — Ты же сам сказал однажды, что у меня ее нет.       — Точно, — кивает Арс. — Я все еще думаю, что это так. И что дальше, господин начальник?       — А дальше… может, попробуем примириться? Я не настаиваю на том, чтобы встречаться, но можно попытаться, — неуверенность Антона так и сочится, — хотя бы подружиться.       — Что ж, это дело хорошее. Только не будь таким злыднем, хорошо?       — А ты не будь такой сукой, пожалуйста.       — Уж постараюсь, — Арс улыбается. — Останешься на ночь, господин начальник? Не надо так на меня смотреть, я постелю в гостиной.

***

      Отношения с Антоном медленно, но верно двигаются. Примерно через два месяца Арсений начинает понимать, что Шастун, вообще-то, не такая уж и злюка — и даже не злодей-британец. Попов все чаще ловит себя на том, что шутки у начальника смешные и забавные, да и в целом тот парень неплохой (Эд бы продолжил: «Только ссытся и глухой); Антон может быть милым и нежным, может быть понимающим и романтичным, может быть меланхоличным, но чувственным до усрачки. А самое главное — он ненавязчиво вошёл в грешную жизнь Арсения красиво и легко.       Они гуляют по парку, когда ноги Попова неожиданно подкашиваются, а дыхание спирает. Антон поначалу жутко пугается, но потом узнает симптомы: у Арса всего-навсего видения. Шастун усаживает того на скамейку и крепко обнимает его дрожащее тело; через несколько долгих мгновений Арсений распахивает глаза и видит перед собой расплывающееся лицо начальника. Попов заторможенно и сонно моргает, а потом хватает Антона за шею… и целует.       — Ты был чертовски прав, — хрипло констатирует факт он, — примирение было лучшим решением в нашей жизни.       Шаст настолько обескуражен, что забывает даже спросить, что увидел Арс — впрочем, им этого и не требуется. А Попов признается о первом видении только спустя почти три года, когда будет стоять под венцом на солнечном пляже Испании:       — Я видел, что так будет, — тихонько шепчет он на ушко, а после целует так, что свидетелям становится неловко. Они определено стоят друг друга.