why’d you only call me when you’re high.

чуя просыпается от вибрации телефона на тумбочке. он слепо нашаривает аппарат рукой, жмуря чувствительные глаза от яркого света экрана, и почти мученически вздыхает, принимая вызов. — да? — хрипит спросонья, вслушиваясь в биты клубной музыки на том конце провода. — чу-уя, — явно улыбающийся собеседник противно растягивает гласные, и у накахары появляется желание заехать ему по морде. — я так люблю тебя, чуя. я просто.. я в тебя по уши, — фраза прерывается коротким иканием. — я без ума от тебя, милый. голос затихает, ожидая привычного ответного признания. рыжий прикусывает нижнюю губу почти до крови, сжимая в пальцах телефон так сильно, что тот грозится пойти трещинами. глубокий отчаянный вдох. — почему ты звонишь мне только когда пьян.. — тихим шёпотом выходит из горла будто бы не свой голос. — что-о? — он снова растягивает гласные, чёрт возьми. — почему ты звонишь только когда пьян? — рявкает в трубку неожиданно громко. — признаёшься и клянёшься в любви только при условии, что ты в стельку! блять, ты.. почему, осаму?.. — так же неожиданно затихает. шум музыки на фоне становится в разы тише, играя будто на краю сознания. — ты звучишь так надломленно, — абсолютно трезво отвечает дазай после затянувшейся паузы. в повисшей тишине раздаётся щелчок зажигалки. чуя будто наяву видит, как юноша глубоко затягивается и выпускает столб дыма в воздух, устремляя стеклянный взгляд к звёздам, неожиданно хорошо видным в центре освещённого прожекторами города. — тебе больно? — я сотни раз слышал это, — под пальцами сминается край подушки, а плечи начинают болеть от неудобного лежания на животе. — и всегда ты был под градусом. — но это не изменяет правдивости моих слов, — негромко возражает, вновь затягиваясь. — я хочу слышать твой голос не только из трубки телефона ночью, — накахара поджимает губы, не зная, чем всё обернётся. возможно, это их последний разговор, а дазай как на зло молчит, не давая старшему утонуть в чужом тембре и пьяном бреде о том, что «ради тебя — что угодно. весь мир — к твоим ногам». — прости, — звучит почти меланхолично, но чуя хочет верить, что искренне. — мне приехать? «он исчезнет утром» — нашёптывает внутренний голос. рыжий его игнорирует. — да. «тебе снова будет больно» — короткие гудки бьют по мозгу лучше молотка об гвозди. чуя растягивается на постели, хрустя позвонками. из горла выходит неясный полупищащий звук. «ты просто принимаешь очередную дозу». нехотя сползает с кровати, щёлкает, включая электронный чайник. ступни холодит кухонная плитка. «у тебя ломка от недостатка его абьюза». вода начинает закипать, в кружку бросается чайный пакетик. накахара смотрит в окно на спящий город, погружённый в темноту ночи. одно из немногих светящихся окон привлекает внимание. «тебе не будет лучше, ты убегаешь от реальности». пара кружится в кривом вальсе под мигающий свет гирлянд, девушка теряет равновесие, и парень ловит её за талию, долго целуя. чуя не видит, но знает, что они улыбаются. «у вас не будет счастливого финала». кипяток заполняет кружку, маленькая картонка тонет вместе с ниткой. юноша вздыхает, опираясь руками на столешницу и опуская голову в немом отчаянии. «тебе будет больно». стук во входную дверь. сердце вздрагивает вместе со своим владельцем, ноги подрываются с места, почти бегом добираясь до прихожей. два поворота против часовой, слабый свет с лестничной площадки на секунду слепит глаза. с не громким хлопком дверь закрывается, погружая квартиру в привычную темноту. дальнейший сценарий чуя знает, не первый раз смотрит этот фильм. конец ему никогда не нравился. от дазая невыносимо пасёт алкоголем, кажущиеся в таком освещении чёрными глаза не могут сфокусироваться на чужом лице. рыжий хочет ударить себя чем-нибудь тяжелым по голове за то что поверил, что осаму трезв. слабое столкновение плеча с дверным косяком, чужие губы на собственных отдают привкусом виски, половина одежды сброшена ещё до спального порога. тяжелое дыхание, редко переходящее в подобие полустона, мятые простыни, сбившееся в угол одеяло и упавшая на пол подушка от резких хаотичных движений. чуя мажет губами по чужому телу, ощущая слабые укусы на своих ключицах. длинные пальцы зарываются в копну рыжих волос, оттягивая почти до боли, и старший призывно выгибается в пояснице, чувствуя себя дешёвой шлюхой из придорожного мотеля. тюль на занавесках неспешно колышется от осеннего ветра, залетающего через приоткрытую форточку. пот стекает дорожкой между выпирающих лопаток. размытые тени на стенах окрашиваются в грязно-оранжевый из-за тусклого света фонаря с улицы. пальцы стискивают ткань постельного белья под чужой рычащий стон и лёгкую дрожь тела за спиной. дазай засыпает первым почти мгновенно. чуя молится, чтобы утром он проснулся не один. из форточки доносится приглушенный звон разбитого стекла и сигнализация пострадавшей машины. спустя пару секунд мужской крик, в котором ни слова не разобрать, потому что далеко и совершенно не хочется. сон забирает накахару в свои объятия. первое, что чуя чувствует утром — холод на второй половине постели. он садится на краю, бросая лишь мимолётный взгляд на смятое одеяло, поднимается на ноги. в прихожей лежит его домашняя футболка. одна. осаму не забыл даже шарф, залетевший под тумбочку. щелчок электронно чайника, мороз от плитки по ступням, пакетик с чаем в кружку. юноша смотрит в окно дома напротив. там темно, а на раскладном диване мирно посапывают два тела, переплетя конечности между собой. чуя не видит, но знает. кипяток попадает на руку, кухню оглашает громкое «блять». в поле зрения попадает нетронутая вчера кружка с утонувшей картонкой и ниткой. остывший чёрный чай стекает по горлу. телефон на тумбочке в спальне разрезает тишину трелью будильника. «идиот» — шепчет внутренний голос. чуя его игнорирует.