Anacondaz "Ни капли не больно" и магия повтора

Повторы, повторы, повторы, повторы. Что это? Художественный приём или презренный признак профанства в любом произведении? (Точно такой же как и анафора.) Запомни, начинающий автор, если в твоём тексте повторяются какие-то слова, эти слова однозначно и немедленно следует заменить на другие. Потому что, во-первых, повтор — это плохо, а во-вторых, синонимы значат абсолютно одно и то же. Лучше всего, разумеется, использовать какую-нибудь онлайн-программу по вычистке «воды», но можно найти и человеческого помощника, который подберёт вам заместительные синонимы на все случаи жизни. На всякий случай отмечу, что я шучу. Это шутка. Мой не шуточный совет таков: не следуйте советам, теоретической базы которых не понимаете. Поэтому сегодня я предлагаю вашему вниманию свои выкладки на тему повторов в песне Anacondaz «Ни капли не больно». Это будет эдакий разбор, художественный анализ, если хотите. Моё чтение текста с элементами подходов разных аналитических школ. И под текстом я имею в виду всю песню, включая исполнение, а не только непосредственно её слова. Итак. Не буду затягивать интригу: повтор — это художественный приём, а магия в нём — это углубление образа или же его реконтекстуализация. (Две магии.) Рассмотрим же текст песни от начала и до конца. За окном собачий холод, снег и гололёд Мотив холода. В кровати, в голове и в морозилке пусто Одиночество, апатия и голод вплетаются в мотив холода. На пороге прыгай в тапки, меня не ебёт Даже если ты в последних Yeezy Boost-ах Я загуглил эти Изи бусты. Это, знач, типа супер пупер моднявые кроссы, которые придумал Канье Уэст, который, в свою очередь, является супер пупер моднявым рэпером… В общем, это понт. Или, как говорят у нас в русских деревнях, символ статуса. А дальше следите за руками, происходит первая интересная вещь: От этих правил тебе никуда не деться Забирай мои пластинки, стаф, и в добрый путь А если хочешь постучаться в мое сердце Тебе придется острым скальпелем рассечь мне грудь После выражения равнодушия к символу статуса и отстаивания своих границ ― на пороге прыгай в тапки, от этих правил тебе никуда не деться ― сразу же идёт отказ от своих прав практически на всё: на плоды своего творчества ― пластинки, на личную собственность ― стаф и на личную неприкосновенность ― если хочешь, можешь разрезать мне грудь. В контексте установленного в первых строчках мотива складывается жуткий образ, но дальше происходит ещё одна интересная вещь, в припеве, будто с триумфальной улыбкой, провозглашается: Режь, я чувствовал это не раз Мне уже ни капли не больно Режь, шрамы украшают нас Мне уже ни капли не больно И это буквально ницшевское «то, что нас не убивает, делает нас сильнее». Обратите внимание, как боль одновременно обесценивается ― я чувствовал это не раз, мне уже ни капли не больно ― и представляется чем-то выгодным, несущим эстетический результат ― шрамы украшают нас. Эдакая романтизация боли без боли. При этом повелительное наклонение фраз выражает активный поиск этой боли, и мы вроде даже верим в «то, что нас не убивает, делает нас сильнее» вместе с нашим лирическим героем. «Забирай мои пластинки, стаф, и в добрый путь» и «Режь, […] мне уже ни капли не больно» воспринимается как стоицизм. Ну а древние греки хуйни не посоветуют. (Нет.) Процитирую Марка Аврелия: Будь подобен скале: у неё забирают пластинки, стаф, и режут скальпелем ей грудь, она же стоит недвижимо, и вокруг нее стихают взволнованные воды. Это надежда, что если испытать дотаточное количество боли, её можно перестать чувствовать — «заматереть», «повзрослеть» или же «огрубеть», «зачерстветь». Но главное наебалово, конечно, заключается в том, что боль не исчезает. И это чётко видно в первых строчках куплета: Режь, я _чувствовал_ это не раз Мне уже ни капли не больно Есть один верный способ действительно не чувствовать никакой боли. И песня про него знает. Окоченевший труп уже не удивить ничем Ни кучей тряпок, ни количеством бумажек Когда умру, похорони меня в моем мерче Ведь это точно увеличит нам продажи Здесь у нас развёртывание образов первого куплета. Всё тот же мотив холода, равнодушие к символам статуса. И опять противоречие этому, но уже не пассивное ― забирай мои пластинки, стаф, и в добрый путь, а активное ― количество бумажек не важно, но похорони меня в моём мерче, чтобы получить их побольше. Повелительное наклонение подразумевает стремление, а стремление — желание. Отдельно отметьте повтор (ха-ха) приёма с противоречием, который акцентирует его осмысленность. Мы, конечно, не можем знать, что хотел сказать автор. Сам автор не всегда знает, что он хотел сказать, и уж точно — что в итоге сказал. Это, в принципе, и не важно. Важно, что в нашем человеческом сознании, один раз ― случайность, но два ― уже закономерность. Я, с вашего повторения, повторю: В нашем человеческом сознании, один раз ― случайность, но два ― уже закономерность. Повтор есть инструмент привлечения внимания. И в данном куплете повторяется не какой-то конкретный тезис, а структура противоречия, что привлекает наше внимание к самому феномену. Окоченевший труп уже не удивить ничем […] Когда умру […] Лирический герой Шрёдингера. То ли мёртв, то ли нет. Ещё один интересный момент ― смерть как избавление. Когда умру, похорони меня в моем мерче […] А пока мне никуда, увы, не деться Руки в оковах, голова в тисках То есть жизнь ― это плен, а освобождение из плена ― смерть. Припев повторяется, но с новым смысловым оттенком. Улыбка всё ещё есть, а вот триумфа ― нет, потому что ни капли не больно окоченевшему трупу, а не стоическому уберменшу. Музыка будто сбивается с ритма, спотыкается и падает в следующий куплет, который чуть более чем весь состоит из вербального селфхарма. Я знаю мало, но наверняка Я ведь в принципе никто и звать меня вообще никак Я пришел сюда из ниоткуда, уйду в никуда Всем «Привет!» и «Пока!» и всё, такие дела Лично для меня эти высказывания не несут явного негатива, но я слышал, что многих людей очень парит их размер (песчинки в масштабе вселенной). В любом случае, тут итерация не достигнутого равнодушия к статусу. Я подтвержу свой тезис следующими строчками: После нас останется лишь мусор Наша культура — мусор, наше искусство — мусор Мусор — это всё-таки нечто очевидно плохое. Мусор не просто не имеет ценности, его существование нежелательно. Камни на пляже не имеют ценности, но они не мусор, мусор на пляже — обёртка от конфеты, забытый тапок, разбитая бутылка. И как бы это строчки песни, проявления культуры и форма искусства, которые утверждают, что культура и искусство ― суть мусор. Буквально обесценивание себя. То, что ещё можно было принять за дзен в предыдущих строчках, тут имеет явно негативную окраску. Призыв «режь» превращается в фактический вербальный селфхарм. За ним следует искренность: А мне так хочется заблудиться под небом Аустерлица И стать маленьким принцем, а не диванным рыцарем Тешить свое любопытство, а не только быт свой И тут же попытка от этой искренности отмежеваться: Саня, если чё, вызывай карма-полицию Карма-полиция — это отсылка к песне Karma Police от Radiohead (и, согласно сайту genius.com, к собственным песням Anacondaz «Вызывай» и «Карма», которые я не слушал). Если максимально коротко, песня Radiohead призывает эту самую карма-полицию арестовывать сумасшедших. То есть, грубо говоря, если бы «санитары» рифмовались с «диванным рыцарем», то легко бы заняли её место. Но разберём упомянутые выше три строчки искренности. А мне так хочется заблудиться под небом Аустерлица Я знаком с творчеством Льва Толстого примерно так же хорошо, как и с Канье Уэстом, но благодаря моему доступу в интернет вы никогда об этом не догадаетесь. Цитирую отрывок из романа «Война и мир»: Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба, — высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нем серыми облаками. «Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, — подумал князь Андрей, — не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, — совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. То есть желание лирического героя песни ― истинное умиротворение, настоящий дзен, а не напускной. Дзен под небом Аустерлица, а не дзен окоченевшего трупа, ведь Болконский ещё жив, хоть и ранен (пх-х) в голову. Суть в том, что он _вышел из сражения_. Этот момент выхода из сражения, из войны, повторяется и в словах «стать […] не диванным рыцарем». «Маленького принца» я даже когда-то читал, но уже практически не помню. Вроде бы это был чувак с другой планеты, который просто вайбил по жизни и казался всем окружающим очень странным. Если так, то у нас ещё один образ «умиротворённого сумасшедшего». (Болконский ― раненый в голову, помните, да?) Поэтому отмежевание от искреннего желания познавать ― тешить своё любопытство ― вне иерархической грызни и возни любого толка происходит через вызов санитаров (карма-полиции). Оставшиеся строчки куплета повторяют структуру первых двух. Отрицание важности символа статуса ― репутации, и призыв: Но если хочешь оказаться в моей голове Тебе придется взять топор и раскроить мне череп Обратите внимание на динамику внутри повторяющейся структуры. Сначала «рассечь грудь», в которой нет сердца ― тебе придется для начала его отыскать, а в конце — раскроить череп. При этом мотивацией к насилию каждый раз выступает желание человеческой близости. Мне уже ни капли не больно Каждый новый повтор делает фразу всё менее убедительной. Музыка опять спотыкается и мелодия приобретает весёлую бодрость, пытаясь не просто вернуться, а превзойти бойкий стоицизм начала: Мне не больно — переломы заросли Мне не больно — я здоров и полон сил Мне не больно — слышать глупости и бред Мне не больно — я привык Мне не больно, а тебе? Мне тоже больно, чувак. Мне тоже больно.