Дожить хотя бы до весны

все такое серое - надвигалась очередная ночь - солнце догорало, падая за горизонт, но под слоем толстых облаков его не было видно, потому мир становился ещё мрачнее, чем есть. они сидели на заснеженной крыше, смотрели на чёрные и убогие тени обшарпанных стен хрущевок, старые балконы, которые, казалось, вот-вот рухнут вместе со всем содержимым. в некоторых окнах горел будто немного уютно желтый свет, и местами даже можно было разглядеть, что там делали люди. они смотрели в пустой двор, на старую детскую площадку призрака советского союза - железные покосившиеся качели с облупившейся краской, на которых качаться-то было страшно, старая ржавая лесенка и песочница с отвалившимся деревянным бортиком - но под снегом ее не было видно. везде голые кусты сирени и деревья - скелеты лета, укрытые замёрзшей водой дряхлые машины, и фонарные столбы, словно брюшки светлячков в этой белой дымке снегопада. на почти самом краешке крыши одной из таких грустных хрущевок, на корточках, сидел чайльд: в чёрной спортивной куртке и тонкой шапке набекрень, из под которой торчали непослушные рыжие вихры - ну точно тот самый «рыжий конопатый» из детского стихотворения. он чему-то довольно улыбался, прищурившись, смотря в даль, а рядом сидел его друг по имени чжун ли - свесил ноги вниз, с пропасти пятого этажа, и ему было совсем не страшно. немного облокотившись на рыжего, бывший архонт любопытно глядел на свет в окнах близстоящих домов - вон там кто-то в кресле смотрел «лебединое озеро» по телевизору, а тут усердно работал в полумраке при свете маленькой настольной лампы. все те самые унылые будни бедного рабочего, жизнь которого вертится лишь вокруг двух слов: «дом - работа - дом». стояла мертвая тишина - только изредка ветер, вздымая в воздух снежную пыль, выл под покрытием выхода на крышу. вместе друзья создавали сильный контраст «местного хулигана-беспризорника» и «городского интеллигента»: у чжун ли было пусть и того скучного землистого цвета, но аккуратное тёплое пальто, клетчатый шарф и забавная шапка-ушанка, а чайльд же, как типичный непослушный бедный мальчишка из ближайшей подворотни, круглый год конопатый, в чёрном спортивном костюме, будто уже готов полезть в драку. но не смотря на то, что они выглядели так, будто были из абсолютно разных классов, их связывали самые тёплые чувства друг к другу - и в душе каждого из них это рождало волю к жизни, наперекор этой гнетущей обстановке. падал белый снег - серый от затянутого пеленой ночного неба, подсвеченного городом, точнее, светом того, что называли городом, падал на этот мир: дома, ветви хрупких берёз, и рыжие ресницы вечно веселых глаз аякса, смотревших на архонта с невероятной нежностью - единственного утешения средь пронизывающей всю плоть и душу депрессивной атмосферы зимней ночи того почти развалившегося, в мечтах великого, Союза. было загадкой, как он продолжал сохранять улыбку на лице, когда лишь от одной самой серости этой жизни…нет, банального своего существования, невольно хотелось плакать. чжун ли приобнял чайльда одной рукой, прижавшись, холодными тонкими пальцами трогая кучерявые локоны, украшенные снежинками, и не стал спрашивать, холодно ему или нет - он все равно не сознается - молча и невозмутимо будет ёжится, как воробушек на ветру. но он поделится со своим другом теплом пусть и каменного, но так любящего его сердца. время близилось к полуночи, но домой друзья идти не хотели - нет никакого желания снова идти по страшным облезлым лестничным клеткам с тошной мозаикой, заплёванными стенами, в ту маленькую квартиру, где слышен каждый шорох любопытного соседа со стаканом, со старой пыльной мебелью, покрывалом, скрипучими стульями, тесной кухней, коридором, и рычащим холодильником. они взялись за руки, сцепив мокрые от снега и уже еле двигающиеся из-за холода пальцы вместе - в друг друге ища спасения от уныния и тоски этого богом забытого места. дожить хотя бы до весны, а там…