Рыбалка

— Эй… Картинки в голове поблёскивали, словно осколки стекла на солнце, отсвечивая обрывками воспоминаний различных: вот он совсем юный, ещё такой счастливый и беззаботный, несётся по полю впереди всех мальчишек; трава по пояс скользит и щекочет голые лапы, бьёт несильно, ласково по хвосту, а в нос ударяет резкий, но такой родной и приятный запах полыни. Там впереди — раскидистая яблоня, а на ней — красные, наливающиеся на восходящем солнце ярким цветом яблоки, что падают с веток от сильного порыва ветра. — Мистер Рид? Он стал старше: он снова видит людскую жестокость, алчность, предательства; ему противны все они, опустившиеся на самый низ, а потому ловит он их столь остервенело, столь яростно стреляет вслед преступникам закона, направляя дуло прямиком в сердце, почерневшее под гнётом всех их грехов. — Джон… Он снова видит её: чувствует мягкую рыжую шерсть под ладонью, ощущает знакомый запах лаванды и мяты, коим хотелось пропитаться насквозь; помнит мягкую улыбку и хитрые глаза цвета полей из детства, помнит как хотелось утонуть в них, раствориться целиком без остатка в столь родном и нужном тепле. И помнит как это тепло резко исчезло, покинуло его тело, его жизнь, оставив после себя лишь едкий запах крови и горький привкус вины и скорби на губах. Он один в кромешной тьме: под ногами хрустит стекло — всё, что осталось от воспоминаний, устоев, ориентиров в жизни. Он тонул в пустоте, задыхался, тянул руки, но не находил за что ухватиться, не чувствовал опоры под собой. Джон резко открывает глаза, чуть подскакивая с места; озирается, смаргивая остаток сна, но замечает перед собой лишь чуть отстранившегося грифона. — Простите, что разбудил, мистер Рид. Постепенно в голову возвращаются воспоминания, что разлетелись напуганными птицами: он оставался дежурить ночью, но, видимо, под утро усталость всё же взяла своё. — Не извиняйся. — хриплым после дрёмы голосом отзывается пёс, поднимаясь на ноги с опорой на дерево за спиной. — Я сам виноват, что задремал. Гаррет старается невзначай заглянуть в глаза мужчине, ведь выглядел тот довольно паршиво: под глазом всё ещё не затянулся свежий порез, костяшки не заживали уже вовсе, вечно раскрашенные сине-багровыми цветами; шерсть вся вздыбилась и помялась, но самое важное — Джон вновь говорил во сне. Хотя, стоны и скулёж вряд ли можно было назвать полноценной речью, но покоя не внушало всё равно. — Постойте. — грифон кладёт руку уже собирающемуся уходить Джону на плечо, и тот оборачивается, смотря холодно-устало: взгляд пса уже перестал так пугать, ведь этот холод был с ним всегда, стал обычным выражением на скудном на эмоции лице. — Я… хотел предложить кое-что. Не хотите сходить на рыбалку? — Прямо сейчас что ли? — мужчина отводит глаза, раздумывая: всё тело ломило от неудобной позы и полученных синяков, но в то же время спать вновь не хотелось; не хотелось вновь погрузиться в воспоминания, ставшие кошмаром, что терзал его каждую ночь. — Ну да. Я разбужу Томми, он подменит меня. — Гаррет мягко улыбается. — Всё равно он должен мне дежурство, когда убегал ночью гулять с Джимом. Джон молчит ещё какое-то время, раздумывая, хотя в глубине души прекрасно понимает, что принял решение уже давно. — Ладно, малой, пошли на рыбалку. Грифон расплывается в лучезарной улыбке и удаляется за удочками и снастями, спешит обрадовать малыша Томми внезапной пробудкой; Джон же направляется седлать их коней, проводив Гаррета взглядом. На мгновение на душе стало тепло — мальчишка напоминал ему собственного брата, такого же шебутного и впечатлительного, такого же… невинного. Доброго. Пёс заходится кашлем и сплёвывает в сторону, вновь чувствуя горечь на губах.

***

— Наверное, мы бы могли спуститься пешком… — Гаррет трёт тыльную сторону шеи, неловко смотря на пса; тот лишь отмахивается рукой, снимая седельную сумку и хлопнув Инферно по крупу. Конь с довольным ржанием отошёл рысью в сторону; Сокол не без интереса последовал за ним, отчего грифон невольно усмехнулся — видимо, этой парочке было вполне комфортно в компании друг друга. Хотелось надеяться, что и хозяевам будет спокойно рядом.

***

Гаррет убирает одну руку с удочки и прикрывает ладонью клюв, широко зевая; солнце постепенно выглядывало из-за горизонта, поднимаясь всё выше, начиная пригревать своими лучами щёки и оголённые предплечья. Грифон косится на Джона: тот сидит практически неподвижно, пустым взором залипая на текущую вниз воду; горная река текла быстро, бодро, чуть пенясь на выступающих со дна порогах, и рыжий не мог не признать — вид и правда завораживал. Но чувствовал он нутром, залип пёс отнюдь не на красоты западных земель. — Всё хорошо?.. — Аккуратно начинает он, опустив взгляд на удочку; поплавок то и дело прыгал на мелких волнах речушки. — М? — Джон моргает, фокусируя взгляд, и отмахивается от жужжащей над ухом мушки, а после косится на паренька, сидящего на голой земле рядом с ним. — О чём ты? — В последнее время ты совсем опустил руки. Рвёшься в бой, будто в последний раз. Почти не ешь. И молчаливее обычного. — Гаррет не может поднять глаз на Джона, уж слишком страшно поймать на себе его хмурый взгляд, но после всё же собирается с духом и полноценно поворачивает голову к мужчине, смотря тому в лицо. — И глаза совсем потухли. Я вижу, что тебе плохо. Кажется, такого грифон ещё не видел: Джон, вечно спокойный, холодный и скупой на эмоции, выглядел растерянным. Пёс забегал глазами и как-то вытянулся, будто пытаясь найти хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, кроме смотрящего на него парня, придумать хоть какую-то причину, хоть какое-то оправдание. Скрыть истину. — Малыш, я… — Джон откашливается, на мгновение посмотрев в голубые, словно безоблачное утреннее небо, глаза напротив, но тут же отводит взгляд, не в состоянии выдержать напор чужого любопытства и заботы. — Мне… пришлось пройти через Ад. Переосмыслить всю жизнь. Такое не проходит бесследно, понимаешь? Гаррет тихо вздыхает, принимая такое оправдание; он мягко бодает мужчину лбом в плечо, отчего тот мелко вздрагивает, не от испуга — от факта тактильного контакта и вторжения в личное пространство в принципе. В любой другой момент Джон бы убил за столь бесцеремонное нарушение границ; хотя, что уж там, прибил бы ещё за такие вопросы, на которые не хотелось отвечать. В любой другой момент и любого другого человека — но Гаррета, слишком доброго, слишком мягкого, слишком участливого и отзывчивого для этого жестокого, полного тварей мира, бить не хотелось. Чёрт один знал, почему. — Можешь не говорить всего, я не настаиваю. — продолжает парнишка, улыбаясь краешками губ. — Просто хочу напомнить тебе, что бы не один. И что каждый в своей жизни ошибался. Джон смотрит ему прямо в глаза, вновь удивляя грифона: теперь его взгляд был не холодный, а внимательный; он будто стал чуть мягче, будто давал немое согласие ему, Гаррету, говорить то, что обычно бы мужчина слушать не стал. Он правда слушал его. Воспринимал каждое слово. В уголках глаз грифона выступили слёзы, а улыбка невольно поползла вверх, становясь ещё мягче и шире. — Ты хороший. Может, сам ты в это не хочешь верить, но я точно знаю, что каждое твоё действие, каждое слово, даже самое резкое — всё делалось из лучших, хороших побуждений. И мы не держим зла на тебя. Я не держу. Мы прощаем и принимаем тебя таким: сильным, смелым, добрым. И со всеми недостатками и ошибками. Джон продолжает молчать, слушая поток мысли грифона: то, с какой искренностью и теплом мальчишка отзывался о нём, разжигало внутри какую-то непонятную смесь эмоций — смущение? Смирение? Радость? У него будет время подумать обо всём, разложить всё по полочкам, а заодно, возможно, впустить слова и прощение Гаррета в сердце, приняв и простив себя самого. Возможно, однажды. Мужчина прикрывает глаза и вытягивает руку; широкой ладонью он треплет перья на макушке пацана, отчего тот прикрывает один глаз — вот же чёртов ребёнок с невинным личиком, что своим взглядом облегчал боль от старого рубца на душе. Джон снимает со своей головы шляпу и, усмехаясь, водружает ту на голову грифону, прикрывая полями его голубые глаза и слегка отталкивая; пока грифон, тихо смеясь, убирает с лица шляпу, пёс поднимается с земли и, отряхиваясь, сматывает удочку. — Ладно, малой, здесь совсем не клюёт. Пойдём попробуем пониже, помнится, там было маленькое озерцо. Гаррет согласно кивает, начав снова собираться; на душе стало тепло и спокойно, ведь, прежде чем поля старой потрёпанной шляпы закрыли ему весь обзор, грифон чётко увидел, как губы Джона дрогнули в слабой, мягкой улыбке.