Коготок увяз — всей птичке пропасть

      Под правой лопаткой Чайлда расплылся кляксой внушительный кровоподтек. По краям он уже исходил на желтизну, но в центре все еще был налит синевой. Люмин коснулась сливового пятна. Кожа в этом месте была горячей и, очевидно, очень чувствительной — Чайлд тут же замычал и дернул плечом.       — Больно? — Люмин поджала пальцы.       — Щекотно, — промямлил он.       Она приложила к кровоподтеку прохладную тыльную сторону ладони. Чайлд снова замычал — кажется, одобрительно.       — Надо наложить холодный компресс.       — Не надо. — Он все еще лежал на животе, позволяя ей гладить себя, и бурчал в подушку. — Просто поцелуй и все пройдет.       Люмин закатила глаза. Не 12 же ему лет в самом деле, чтобы верить в такое.       Чайлд многозначительно поводил лопатками. Со вздохом Люмин приподнялась и легонько чмокнула кровоподтек.       — Полегчало?       Чайлд помычал задумчиво.       — Н-нет… Неа, нет. Нужно больше поцелуев. Штук… пятьдесят.       Люмин порадовалась, что он не видит сейчас ее лица, расплывшегося в широкой и наверняка совершенно дурацкой улыбке.       — Согласна на пять.       — Пятьдесят пять.       — Ладно, пусть будет семь.       — Семьдесят семь.       — Восемь, и это мое последнее предложение!       — Сто семьдесят восемь!       Она не сдержалась и рассмеялась. Чайлд бодро повернулся на бок.       — Каждое утро, — добавил он, важно задрав подбородок.       Растрепанный, с припухшими со сна глазами, он казался безобидным и уютным. Лежать рядом с ним, чувствуя тепло его тела, смотреть на него, слушать его еще сиплый голос и не улыбаться при этом было настоящим испытанием. Люмин провалила его с треском, и стыдно ей за это было только самую малость.       Она почесала его под подбородком, как большого кота; Чайлд издал звуки, которые только глухой мог принять за мурлыканье.       — И вот это… вот это тоже каждое утро делай…       — А не жирно будет?       Он потерся щекой об ее ладонь.       — Есть только один способ узнать. Практика, практика и еще больше практики! — Он хитро прищурился. — Разрешаю оформить рассрочку. Сто поцелуев утром, чесание после завтрака, семьдесят поцелуев в обед и восемь перед сном…       Люмин пыталась делать вид, что не понимает, к чему он клонит. Что он не говорит ей «я хочу видеть тебя в своей постели каждое утро и каждую ночь, я хочу делить с тобой сон и еду, я хочу быть с тобой, хочешь ли ты того же, Люмин?..»       Происходящее так выбивалось из ставшей привычной ей рутины, что не казалось реальным. Это был затянувшийся сон. Красивая и сладкая иллюзия.       Но пока она длилась, Люмин была согласна играть по здешним правилам.       — А какая процентная ставка?       — Двести…       — Ох!       — …тысяч процентов!       — Грабеж!       — И лучше тебе не пропускать платежей, юная леди!       Чайлд театрально зарычал и опрокинул ее на спину, навис над ней прибойной волной.       В мягком утреннем свете, пробивавшемся из окна, его волосы горели янтарем, а глаза казались яркими, как лазурит Варунада. Совсем не похоже на его обычный взгляд — тусклый и пустой, как у мертвой рыбы.       — Если не хочешь, чтобы по твою душу пришел коллектор «Северного Банка». Он, говорят, человек стр-рашный…       Он потерся кончиком носа об ее нос. Их лица были так близко друг другу, что дыхание смешивалось.       — Неужели?..       — Мхм… — Чайлд уже мямлил ей в губы, еще не целуя, дразнясь. — Зверь, а не человек…       Она лизнула край его рта, чувствуя, как тот растягивается в улыбке.       — Настоящее чудовище…       Губы Чайлда приглашающее раскрылись.       У поцелуя был несвежий привкус, но обоим не было до этого дела.