Повесть о мечтах, лесах и любви

У него была мечта. Как у всех. Все же о чем-то мечтают, закрывают глаза и представляют самый спелый и сочный персик, по их мнению. На солнце видны тонкие белые волоски на кожуре, а когда вгрызаешься в плоть, то сладкий сок брызгает во все стороны во рту и, не удержавшись, стекает по губам теплой пленкой. Вот у всех этот персик свой: у кого-то с кислинкой, у кого-то с ободранной кожурой, у кого-то приторно сладкий – но главное, что, по мнению потребителя, это самый вкусный персик, от которого все внутренности сжимаются в предвкушении. У героя был свой персик. Он был как все и жил как все: с утра на работу, а потом домой, чтобы поесть и лечь спать, потому что завтра опять на работу. И всё у него было по стандартам. Он знал, что в метро, если заходит бабушка или беременная женщина, сидеть нужно с каменным лицом, быть в любой момент готовым отбить атаку под названием “молодой человек, уступите место” – вон сколько вокруг сидело людей, мужчин в частности, пусть они и уступают. А, ой, он же сам мужчина. Тут же спохватывается и встает, освобождая место за очередную мягкую улыбку либо безразличный взгляд. Теперь сесть он сможет только в офисное кресло, в котором проведет часов девять с перерывами на стул в столовой. По стандартам были и магазины: продукты только по акции, а иногда и по акции было брать дорого. Было стандартное пиво по пятницам с коллегами да разговорами, откуда готовилось нападение на Беларусь. Стандарт был и в окружающей его среде: из метро уже как месяцев семь встречал ежедневный холод да чернота. Перед тем как окончательно уйти с городских улиц, снег покрывался толстым слоем грязи с дорог и выхлопов. Черные бесформенные горы с серыми ледышками, торчащими со всех сторон, безобразно возвышались по обочинам. Весне это балов не добавляло, как и сильные ветра, пробивающиеся через слои одежды до тонкой забывшей о тепле коже. Тихон укутался поплотнее в полы пальто – апрель в этом году теплом не радовал: небо серое с проблеском голубизны, солнца почти нет и только ветер гуляет меж домами. Кажется, зима была бесконечной, грязной, серой. Стояла уже середина весны, а Тихон так и не научился еще с зимы подбирать одежду, чтобы и в офисе не вспотеть, и на улице не окоченеть. Уж слишком часто менялась погода, прыгая синусоидой с невыносимых глубины минусовых температур к приветливым плюсовым градусам и обратно. “Лето не наступит, - подумал он, оглядываясь по сторонам, - до скончания мира придется ходить в этом черном пальто с каплями грязи на подоле и в красной шапке-гондонке, в которой я, собственно, и похож на член в латексном парадно-выходном костюме”. Тихон помнил прошлое лето, точнее периоды отпуска, когда только и можно было почувствовать, как время солнечным светом меж пальцев бежит. Натянув шапку до самых ушей, Тихон зашагал в сторону аллеи, придавшись теплым воспоминаниям. Они тогда собрались в поход. Андрей сказал, (а когда Андрей говорил, его все слушали), что ехать компанией куда-то накладно выходит, а так можно было сэкономить денег на пиво и отдыхать в родных пенатах сибирских лесов. Морюшко, конечно, давно не видели, да только три билета на свою семью туда-обратно Андрюха не потянул, а семья без себя на курорты Краснодарского края не позволила бы поехать. Все согласились с доводами Андрея, у самих ситуации такие же были. Тихон мог позволить себе море − тут урезать, тут подшить − да только на теплой гальке в одного с теплым пивом лежать совсем не хотелось. Сначала думали к теще Сергея Павловича на дачу нагрянуть и основательно потусить там пару деньков, баньку затопить, ягоды с кустов поесть. Конечно, пришлось бы картошку окучивать да старый сарай разобрать, но платить физическим трудом готовы были все. Да только Василиса Вячеславовна в этом году, как, впрочем, и в прошлом, отказалась у себя милых гостей принимать. Развалившийся сарай меньше урона ей наносил, чем трое здоровых мужиков с несколькими ящиками крепких горячительных. На свои дачи никто не хотел, точнее не мог позвать: у кого столько спальных мест нет, кто при жене не сможет отдохнуть по всем правилам, у кого её просто не было. Коллегиальным путем было решено идти в поход. Тайга вокруг была бесконечная, иди не хочу. Ну как в поход, костерок вечером зажечь, мясо пожарить, пиво холодное пить да на природу родимую посмотреть, ума много не требовалось. Отказывать себе в удовольствии общения с фаянсовым другом и горячей водой дольше, чем на два дня, уже никто не хотел - возраст и статусность не позволяли. Горы покорять не мечталось уже, на катамаранах справляться тоже, хотелось тишины и покоя на какой-нибудь уютной полянке. Сценарий был такой: с вокзала доехать до станции, что в пятидесяти двух километрах от города была, там опять-таки Андрюха знал шикарную поляну у реки среди березок родимых, на месте уже шашлыки жарить, в реке купаться, пиво пить. А у Сергей Павловича дача была в тех местах, которую он все-таки согласился предоставить под совместный оздоравливающий отдых. План был точный как швейцарские часы, да только технологию скопировали и под себя сделали бусурманы какие-то. В компанию, уже сплоченную годами, новенький захотел проникнуть. “Племянник мой,” − просто сказал Сергей Павлович, зажимая, сигарету во рту Племянничек Тихону сразу не понравился, чувствовалась в нем какая-то гадость, которая испортит всю малину. Блажь юности печатью еще лежала на его лице. Племянничка звали Мироном, он был худ, жилист, с глазами на пол-лица и пухлыми губами на оставшуюся половину, всё время поправлял очки, скатывающиеся с его огромного носа. Андрюха безразлично кивнул, сказав лишь, что алкоголь нужно докупить. Новоиспеченный соратник и был отправлен в ближайший магазин привокзальный за провиантом. − Ну и зачем? − спросил Тихон, как только предмет завязывающегося разговора скрылся за дверью магазина с колоритным названием “У Раисы”. − Пусть посмотрит студент, − многозначительно ответил Сергей Павлович и перекинул сигарету на другой угол рта. Было что-то в вокзале замечательное, какая-то манящая таинственность. Может быть, из-за того что все дороги, соединяющиеся с миром, были здесь доступны. Садись в любую электричку и едь, куда глаза глядят, к холодным мхам севера или южным цветам магнолии. Другой мир, новый и неизведанный, ждал тебя на станции, дружелюбно протягивая руку. Чувствовалось воодушевление на грани со страхом, что сейчас перед тобой выбор, способный изменить всю твою жизнь. Садись в поезд и мчись до Хабаровска, Твери, Туркестана, а там уже все будет иначе. Побег какой-то что ли. Тихон поезда любил − эти бесконечные разговоры-знакомства, запах вареной курочки и яиц, шелест карт и стук шахмат о доску. В поездке по железной дороге приятно время было проводить первые сутки, когда еще не отсидел филейную часть, спина не болела от скрюченного положения на верхней полке, а к запахам туалетным отвращение пока только копилось. Тихон всё думал о поездах, пока в машину загружали рюкзаки и сами рассаживались. На машине, конечно, было удобнее и быстрее, внедорожник по пыльным дорогам носился и никакие ухабы ему нипочем, разрезал пополам петли и крюки, которые делала электричка своим грузным телом. Мирону, как новобранцу, досталось самое гадкое место − на заднем сидении посередине, так как машина была завалена всяким хламом, гордо именуемым “стройка на даче”. Ноги его вечно соскальзывали с выступа, и в какой-то момент племянничек перестал пытаться и просто раскинул их пошире, прижимаясь горячим бедром к бедру Тихона. И словно никогда Тихон с чужими мужскими частями тела не соприкасался, сколько вон они с мужиками в бане голышом парились и вениками друг друга охаживали, а все равно именно от бедра этого молоденького студента стало как-то неуютно. Дорога стелилась ровная, недавно сделанная, по правую сторону раскинулась березовая роща с вкраплениями застенчивых осин, а по левую бежала мелкая речушка, берега которой были покрыты зеленой заводью и нимфеями, а позади стоял величественный лес. Выехали друзья рано, чтобы день застать на поляне дольше. На траве еще тонкой пленкой лежала роса, пар поднимался от самой земли, деревья отогревались в розовых лучах рассвета. Все было хорошо. Неспешный разговор плавно тек, лениво уже попивали пиво пассажиры, всем было интересно, узнать о жизни нового участника. Мирон оказался студентом педагогического, историком, в родные пенаты приехал в гости на летние каникулы. С родителями долго время проводить мучительно, а тут дядька в очередную поездку собрался с друзьями, а Мирону только этого и надо. Давно он хотел с дядей Сережей съездить отдохнуть. Теперь взрослый, теперь можно. Мужики одобрительно покивали головами. Все помнили щуплого высокого Мирона-подростка. Вечно он ошивался рядом: то мотор мотоцикла перебирал во дворе, то в гараже у Сергей Павловича тусовался, да все на водку дядькину поглядывал, то с книжкой сидел на лавочке в тени деревьев, пока мужики рядом об устройстве мира говорили, все время где-то он был в поле зрения. − Ну, историк, когда крещение Руси было? − обернувшись с переднего пассажирского, скалясь, спросил Андрюха. Все одобрительно похехекали, Мирон смущенно улыбнулся и дал тихий ответ. Этим он себя как знаток истории государство Российского и иже с ним зарекомендовал, никому не было интересно, что там произошло в каком-то лохматом году. Бедро студента дергалось на ухабах и сильнее прижималось к тихонову. Оба делали вид, что этого не замечают, а, может быть, Мирон и не замечал, и только Тихон сидел и себя зачем-то накручивал. Дорога, петляя, закончилась лесочком, который исполосован был тропами и следами от шин. Андрей выбрал нужную дорогу и скоро машина выехала к чудному берегу. Лес заканчивался резко, поляна пологим берегом уходила к реке, а на ней росли люпины и таволга. “Красиво,” − прошелестел Мирон, оглядываясь вокруг. Возражений не последовало, все были согласны. Утро плавно перетекло в жаркий летний день, щебетали птицы, да гудели ветки деревьев, протыкая небо насквозь. Жизнь леса текла и не замечала людей, пришедших гостями на чужую территорию. Сергей Палыч отвечал всегда за сытный обед, в этот раз он тоже направился в лес, собрать сухих палок на дрова, чтобы огонь разжечь. Тихон с Андрюхой взялись за установку палатки, а Мирон пошел осматриваться. Схема была отработанная, все знали свои роли. “Дармоедам − дармоедство,” − думал про себя Тихон и молча злился, наблюдая, как Мирон проверял температуру воды ногой и, судя по громкому возгласу, был совершенно не удовлетворен экспериментом. Хотя и вел себя Мирон так же, как и в подростковом возрасте − околачивался рядом, особо ничем не помогая, но и не мешая, − сейчас это раздражало значительно больше. Он смотрел с тем же щенячьим восторгом, только во взгляде теперь еще чувствовалась сила. А может, Тихон просто боялся за свое положение в компании. Хоть с мужиками они и давно в тесной дружбе, да только примерно так же и сам Тихон когда-то сюда попал. По знакомству, просто взяли с собой на дачу, отдохнули, а после еще раз позвали. А потом было всё: и на свадьбе Андрея в драке золотой зуб его тестю выбили (с этого случая отношения с тестем крепнуть начали на глазах, картошку копать вместе ездили, а после в баньке отмокать любили), и всем миром на новые квартиры переезжали, и родных хоронили, а потом горькой водкой тоску заливали, и Новый год семьями встречали. И знал ведь Тихон, что он здесь свой, корнями пророс, дак что же его так беспокоило в этом сгустке юности? Не нравилось ему, что себя совсем зеленого и молодого со стороны наблюдал, видел, как знакомо не знал Мирон, куда себя деть. Тот и помогать не хотел, но учили же, что обязательно нужно быть полезным, иначе никто рад тебе не будет, а Мирон хотел понравится. Неприятно было видеть такую открытую уязвимость, жажду, которую сам Тихон растерял в себе за прошедшие годы, оброс толстой корой и мхом. Пока они тут с палаткой возились, да вещи растаскивали, Мирона уже к работе прикрепили: он методично вскрывал пачки быстрорастворимой лапши, высыпал всё содержимое в черную от сажи кастрюлю. Суп кипел, пузырился и бурлил на огне, исполняя какую-то ему известную песню. По поляне тек приятный запах готовой пищи. Все потихоньку начали подтягиваться к костру. После обеда была река, вода ласкала тело мерным потоком, дно под ногами было илистое и потому скользкое, вода прозрачная, видно каждый камушек. Тихон на солнце обсыхал, задом в трусах светя, вдыхал воздух чистый, наполненный цветением трав и еловых веток. Нет-нет да ловил на себе он взгляды юного историка, долгие и задумчивые. Тихон только сам себе посмеивался от придуманной шутки, рассказать которую вслух было постыдно − не в книжке же Иванова он. Солнце разморило путешественников, лень текла по венам, смешиваясь с пряным запахом нагретой земли. После обеда самый лучший отдых − это дрема в тени деревьев, мужики стягивались к палатке для правильного продолжения дня. Тихон вспомнил, что не выполнил сегодня еще свой ежедневный ритуал, который он стоически выполнял последние пять дней, грустно вздохнул, отказавшись от сончаса в лесной глуши, надел майку с шортами, да в лес пошёл от компании. Хорошо жить – еще лучше, как известно, а как это мифическое “лучше” сделать Тихон не особо понимал. Хватался за то, за другое, а лучше всё не приходило. И вот последнее, что он придумал, − это медитативные практики. Ходили легенды среди тех, кто уже просветился, что страсть как медитации помогают для спокойствия ума и тела. Эх, кто ж такого не хочет? Тихон хотел, да только страдал уже какой день. Он сел медитировать по всем правилам: ноги скрестил, как на обложках всех книг про восточные учения, руки на коленях, корпус вытянул, словно за голову подвязали и тянули-тянули к самим небесам. Три глубоких вдоха через нос и три глубоких выдоха через рот. Место подходящее: вели неспешный разговор между собой птицы, ветер теребил зеленые листья да ласкал стволы огромных вековых сосен, а вдалеке слышны были переливы реки. Тихон был готов покорять вершины духовного просвещения. Сложности с этим самым просвещением возникли сразу. Нужно ли глаза закрыть и представлять белый экран или лучше сосредоточиться на той ложбинке в виде идеальных женских изгибов на ближайшей стройной сосне, а может стоило наблюдать за движением березовых листочков, подгоняемых ветром. Ясно было одно − нужно следить за дыханием, но что же делать с глазами? Да-да, можно все варианты было использовать, но как-то же пра-виль-нее. Хотелось же результат быстрее получить, чтобы было подтверждение, что вот он ты, молодец первого разряда, достигатор высот в оздоровительной практике, а светила такая премия только при пра-виль-ном исполнении. Тихон знал, что “следить” за дыханием неверное слово, правильно “следовать”. Дак куда же за ним следовать, если оно никуда не вело в данный момент? А следить за дыханием тоже невозможно, не вагоны с икрой же оно воровало, в дезертирстве еще тоже не было замечено. Да и, если уж откровенно, то только он вспоминал про свое дыхание, тут же начинал его контролировать. Нашлось-таки подходящее слово для описания происходящего − контроль. Великий и всемогущий. Вот вздох поглубже, чтобы даже плечи расправились, а выдох с придыханием посильнее. Какое уж тут следование. Игра в Бога активирована. Ой, а сколько мыслей появлялось в этот момент: от какой же вкусный суп на природе все-таки получался, дома такой суп только для туалета годился – до жив ли был еще черный пушистый кот Авдотьи Михайловны, которого Тихон гладил лет пять назад, а тот взял его и цапнул за руку до крови. После таких варварских действий и не жалко было, если и помер черный наглец, но все-таки такой красоте нужно было как можно дольше в мире оставаться. И вот ожидал Тихон блага несметные, которые снизойдут на него, как только он в позу нужную сядет, и дышать начнет, но на практике все как-то иначе получалось. И благ не было, и по головке за сознательность никто не гладил, да и бесило сидеть и пустоту в себе формировать. Мысли, мысли: про пуэр, который в самой земле закапывали, − конечно, надо было иначе ответить, вот дураком себя выставил, а еще в тот день с этим свитером… Сейчас бы курочки с пюрешкой, а потом под баянчик танцевать и никогда больше не работать… Офис он все-таки убивает в человеке природное − только и думы, что об отчетах да SQL. А ещё хотелось матери никогда не звонить и вины за это не чувствовать. В общем, мыслей много, особенно лишних. Когда Тихон садился в такую же позу дома, вытягивал позвоночник, колени ладошками грел, включал звуки природы на телефоне, он только и молился, быстрее бы время установленное прошло. Свято верил Тихон, что вот был бы он на лоне природы, вдыхал бы аромат земли и коры деревьев, то дело лучше бы шло. А дело не шло! Как были мысли о цифрах в экселевских таблицах да повышении цены на страховку, так и остались. И еще были мысли о бедрах, чужих горячих бедрах, так тесно с его бедрами соприкасающихся. Мечталось о руках, чужих руках на собственном теле. Но это уж слишком! Злость разом вспыхнула и затмила все остальные чувства. Какие к черту руки, если они не тонкие женские? Хотя у Мирона, конечно, руки тоже тонкие, но на женские не тянули. И только злость вся закрутилась вокруг уже ненавистных рук, как ноги предательски начали затекать. Легкое покалывание иголочки по икре быстро перетекало в играющие забеги слоников, а уже потом в дело вступал ледяной нож, вскрывающий плоть от бедра до большого пальца ноги. И вот тут злость становилась осязаемой, обращаемой на самого себя. И все не так, к черту эту медитацию, если тело так сопротивлялось! К чертям себя с этими идиотскими мыслями и явным нежеланием работать над собой! Если уж сопротивление такое сильное, то как же маленький человек противостоять ему может? − А ты знаешь, что утонувшее в трясине тело даже после прекращения жизнедеятельности не всплывет? − тихий, чуть с издевкой голос ворвался в толщу тихоновых мыслей и, наконец-то, поставил всё на свои места. Теперь можно было злиться не на себя, а на этого ирода, который вечно (в первый раз!) вставляет свои пять копеек именно в тот критический момент отсутствия нужды в них. Ведь всем наблюдавшим за этой картиной было понятно, что Тихон плыл сознанием к великому просвещению, через радужные потоки стремился подняться к серебристой глади седьмого неба. Мало того, что человеческая тьма мешала ему идти к свету новой личности, так еще и перманентный раздражающий внешний фактор нашелся. − Это происходит, − тихо произнёс Мирон и положил руку на плечо мужчины, − потому что бингамовская жидкость, коей является трясина старается перев… − Что ты такое говоришь? − Тихон обернулся и раздраженно скинул чужую руку. На плече он все еще чувствовал тепло. Черт! Хотел же, чтобы по головке погладили, − вот, пожалуйста, вам ладошка на плече! Он зло сощурил глаза и посмотрел на Мирона. Мирон выглядел испуганно решительным, словно сам от себя не ожидал такой прыти. Казалось Тихону, что пионер не пять метров вглубь леса прошел, а судя по его вздымающейся груди и частому дыханию, пробирался сквозь трущобы и перелазы, да с волками успел по пути подраться. Мирон пожал плечами. – Просто решил тебя отвлечь, – без обиняков сказал он, присаживаясь рядом. Бедро на расстоянии двух сантиметров. – Ладно, чего уж там. Всё равно никакой пустоты не произошло, – устало выдохнул мужчина. Наконец-то распрямив ноги, Тихон почувствовал месть тела за неудобную позу: правую ногу свело тут же, а левую на пару секунд позже. – Я слышал, что пустоты быть не должно, – прошептал Мирон так тихо, словно голос его был частью леса. – Да хуй ее знает, что должно быть, – бездумно ответил ему Тихон, срывая травинку. – А что ты там про тело в трясине говорил? Мирон опять пожал плечами и посмотрел в упор: – Первое, что на ум пришло. Очки Мирона в очередной раз скатились по его носу, тот дергано поправил их длинными, словно девичьими, пальцами, раздраженно фыркнул. Ничего не попишешь. Мирон может и не хотел, да только Тихон сейчас в нем видел того подростка, с которым он бежал домой под первым майским проливным дождем. Мужчина тогда замерз страшно и чай на кухне пил в мокрой майке, пока Мирон не решил его продрогшее тело собой согреть. Очень быстро и смазано, но жар от прикосновения был в сотни раз сильнее эрл грея в кружке. Тихон тогда… А впрочем Тихон совсем думать об этом не хотел. Давно это было, воды утекло много, а он все еще не принял решение, как же относиться к случившемуся. Вроде и гадко было, ведь так не должно быть, неправильно это, а вроде и сладко, что момент в памяти до сих пор не стирался. Видел Тихон, что Мирон о том же самом думал. Это у Тихона в голове вакханалия была, с одного на другое мысли перескакивали, а к пальцам изящным непременно возвращались, а Мирон выглядел серьезнее, он про себя все решил и знал, хоть и стыдливыми пятнами покрывался. − Я хотел сказать, что ра… − громкий окрик прервал начинающуюся речь Мирона. Тихон благодарил богов, что мужики заметили их отсутствие и именно сейчас решили вспомнить, что не вдвоем приехали. Что-то подсказывало мужчине, что именно эту откровенную речь он не выдержал бы, ведь нужно решение принять было, а этого совсем делать не хотелось. Парни поднялись и медленно пошли в сторону лагеря. Мирон обогнал Тихона и, скидывая по дороге одежду, прыгнул в речку. Мужчина только хмыкнул – сколько ненужной экспрессии. После был ужин с любимой говяжьей печенью на мангале, пиво, охлажденное в реке, и песни под гитару. Пели всё, что помнили: от коня в поле до локальных туристических песен. Дмитрич даже Есенина с божьей помощью прочел: там, где хаты, ризы и что-то про образа. Сумерки мягкими лапами опускались на лес, сгущались тени вокруг костра, языки пламени играли в салочки. Андрюха рассказывал про слоновью ногу на Чернобыле и все дружно стали высчитывать, сколько нужно рядом постоять для смертельной дозы облучения. Выходило мало. Все здесь сидящие мечтали о высоком, а жили как свиньи. “Утиная охота, получается,” - хехекнул про себя Тихон. Курить хотелось нещадно, после пива всегда так, но Тихон бросил, еще пару лет назад. Не позволит же он минутной слабости перечеркнуть все, ради чего он старался столько времени? Хоть все сидящие и чувствовали, что упустили возможности, но был среди них тот, у которого шансы еще были. Мирон был в их глазах тем самым человеком с котомкой на плече, стоящим на вокзале и выбирающим свой путь. Все дороги перед ним были открыты, осталось ступить на одну, чтобы закрылись другие. От груза неожиданно упавшей ответственности реальный Мирон, сидящий на бревне, совсем как-то ссутулился и глаз от огня не отводил. − Девчонка-то у тебя имеется, студент? Наверное, еще и выбирать есть из чего, − Андрюха говорил беззлобно, но с долей зависти. Выбирать хотелось всем, а уже все – надо было раньше. − Ну, − Мирон неопределенно пошевелил плечами, − нравится кое-кто. Все опять одобрительно кивнули и наперебой начали давать советы. Повесть классическая: “Вас не спрашивали, но вы решили блеснуть знаниями и упали в лужу”. Мирон только посмеивался на серьезное “Главное, чтобы готовить умела, а не дрянь на стол подавала”. Тихон промолчал, пожал плечами − не знаю, мол, как правильно, − когда две пары глаз уперлись в его фигуру в ожидании советов юнцу. Молодость, в свою очередь, глаз от костра не отвела. Какое-то время было слышно, как огонь играет внутри полений, все вспоминали что-то свое, очень приятное. Посуду решили замочить и утром с ней уже разобраться. Ну, то есть разбираться пришлось бы Тихону, так как остальные собрались на рыбалку вверх по течению. Рыбачить Андрюха и Сергей Палыч обожали, была для них в этом какая-то нега избавления от тяжелых дум. Тихон оставался один в лагере за главного: за кухарку, посудомойку, уборщицу, блюстительницу порядка − не мужчина, а мать героиня. После рыбалки собирались отобедать да загружаться на дачу в баньку париться. Тихон открыл еще пива. Он думал, как здорово ему завтра будет одному на природе. Тихон не особо понимал, как относиться к своему одиночеству, но он к нему привык, в этой материи уже все было ясно. Полянка медленно пустела, а из палатки доносился мерный нестройный храп. Тихон чувствовал, что попал в засаду: у огня остались только он и Мирон. Студент грыз то печень, то ногти, а от огня не отрывался. Тихон знал, что нужно тоже идти спать, чтобы не спровоцировать высшие силы, но пива было больше полбутылки, а вылить жидкое золото было жалко. Он остался. Мирон отставил пустую тарелку, глотнул пива и положил ладонь на руку Тихона. Оба, кажется, перестали дышать. Только ночь трещала сверчками, листьями и рекой. Быстро же гнев божий его настиг. − Помнишь, значит, − делая очередной глоток, сказал Тихон − Я же сам хотел, − смущаясь, прошептал Мирон. Тихону словно опять 15 лет. Он тогда сидел на лавочке у дискотеки с девочкой, чувства к которой ему не были понятны, но он и не разбирался, ведь у него всё по стандарту: пубертат, дискотека, девчонка в короткой юбке. Он невесомо коснулся ее пальцев, а, осмелев, чмокнул в щеку. Сейчас он взрослый, небритый, сидит на импровизированной лавке из упавшей березы в лесу с парнем, чувства к которому ему тоже непонятны, но он хочет разобраться. Тихон чуть сжал чужую ладонь в своей. Мирон был долговязый, в смешных очках, он все время закусывал нижнюю губу и неотрывно смотрел на огонь, хотя пальцы переплел. Мирон был таким неудобным для стандарта. Во взрослой жизни по стандарту оказалось сложнее и беспросветнее, чем виделось в детстве. Рука у парня была теплая, нежная. Тихон, вместо того чтобы что-то для себя понять, терялся еще больше. Пиво в бутылке кончилось за четыре глотка. Тихон решил, что на сегодня высшие силы он достаточно погневал. Он выкинул бутылку в мешок, который служил мусоркой, потушил костер и пошел спать. Мирон пошел следом. Тихон ворочался с бока на бок, он лег последним, предоставив Мирону более вольготное место на надутом матрасе со всеми остальными, сам же устроился на каремате в углу палатки. Мирон неотрывно смотрел на него. Глаза у него оказались больше, чем смотрелись в очках. “Близорукий. Прозаично,” − подумал Тихон. Они лежали почти вплотную друг к другу, только Мирон на матрасе возвышался над землей. Ресницы у него были длинные-длинные, аж щекотали надбровные дуги. Чертчертчертчерт! В палатке же ничего не видно, а ресницы на чужом лице он разглядел, и что глаза цвета горького шоколада, тоже видел. Тихон получил ответы на свои вопросы, но хотел ли он их знать или лучше бы ему было оставаться под своим мхом и никого не подпускать? Пацан еще зеленый, совсем маленький, сама молодость с горящими глазами на него смотрела и ждала, затаив дыхание. Тихон резко решил вернуться к медитативным практикам, мозг нужно было остудить. Он закрыл глаза, начал вдыхать и выдыхать на четный счет и незаметно уснул.

Тихое утро

Тихон проснулся последним. Стенки палатки уже подсвечивались на солнце, воздух внутри был спертый и пах похмельем. Тихон потянулся, приводя в движение окоченевшие мышцы. Голова болела, внутри был набат, он знал, что это из-за того, что ночью его разбудили. Мирон свалился на него средь ночи и быстро пополз к выходу, светя задом в термобелье. Со всех сторон посыпались заспанные “Какого черта?”, “Он меня лягнул, представляете”, “Сейчас блеванет прям перед входом”. Последние слова были пророческими: характерный звук раздался в ночной тишине. Голова Мирона торчала на улице, пока все остальное тело еще находилось в палатке. Мирон дрожал и содрогался, медленно вылезая наружу. − А я говорил, что незачем обмазываться этими химикатами от комаров, сам же и траванешься ими, − назидательно вдогонку к уплывающему из палатки заду сказал Сергей Павлович и посильнее натянул спальный мешок. Мужики тихо посмеялись и уснули, крикнув, что воды полно в реке, поэтому не нужно неприкосновенный запас пива сейчас для промывания использовать. Второй раз мужчину разбудил опять Мирон, когда возвращался обратно: случайно наступил ему на ногу и упал между матрасом и Тихоном. Негромко ойкнув, пионер залез в свой спальник и больше признаков жизни не подавал. Вот эти внеплановые подъемы и наложили свой отпечаток на состояние. “Когда пьяный ложишься, нужно высыпаться,” − эту истину Тихон знал еще со студенческих лет. Тихон сел и приложился к бутылочке пива, которая оставлена была для возвращения к жизни добрыми друзьями. Он огляделся, и оказалось, что не последним проснулся, – Мирон мирно сопел в полуоткрытом спальнике. Наверное, не взяли студента после его ночных выступлений, уехали мужики одни. Тихон из палатки выбрался, даже не испачкавшись, – на выходе встречала небольшая горка из земли и травы, – развел костер, помыл посуду, выкинул остатки вчерашней еды, пиво положил в естественный природный холодильник. Тихон сначала хотел сварить часть каши на воде, беспокоясь о юном студенте, но потом банку сгущенки добавил, памятуя о безвкусной гадости, в которую превращалась овсянка на воде. Это тоже была забота, только иного рода. Мирона пришлось будить, студент вяло сопротивлялся, но, приложившись к бутылке пива Тихона, немножко ожил. Пиво он в руки так и не взял, обхватывал горлышко губами, а Тихон его поил. И было в этом что-то звеняще странное, то ли потому что Мирон сидел на попе перед Тихоном, а бутылка второго была прям на уровне бедер, то ли потому что взгляд у студента был болезненный, но очень наглый, то ли потому что губами он горлышко обхватывал так, что впору смущаться уже самому Тихону было. Кашу Мирон уплетал быстро и даже попросил добавки. Как и предполагал Тихон, на молодом организме все быстро зажило, а от гадости отравляющей пионер еще ночью избавился − вон бугорок у входа в палатку свидетель, а точнее главный потерпевший. Готовить больше не хотелось, Тихон решил, что мужики счастливо кашу доедят, да и отправляться можно будет. В баньку хотелось сильно, Мирона отхлестать березовым веником – еще сильнее. − Я все равно плохо себя чувствую, − сказал студент, запивая горячим чаем печенье. Вопрос про самочувствие, конечно, был спорным. Мирон выглядел вполне здоровым, с отличным аппетитом, но болезненность какая-то была. Она скорее была связана с недостаточным количеством сна и достаточным – алкоголя. Тихон думал, что перед ним хороший актер в пьесе на одного героя, пока Мирона не вывернуло кашей с печеньем аккурат в мусорку с правого бока. Студент покрылся красными пятнами и глаза отводил, словно Тихон – феечка и в жизни такого при нем позволять себе нельзя. − Отдых на природе удался, − проронил Тихон, − сейчас воду вскипячу, ею только и будешь питаться. − Так стыдно, − прошелестел студент, поправляя очки, − перед собой больше. Тихон промолчал, подкинув ветки в костер. Он набрал воды в реке и перелил в чистую кастрюлю. “Стыдно больше перед собой,” - Тихон пробовал на вкус фразу, произнося в голове с разными интонациями. Что за черт этот ваш стыд перед собой? Он понимал стыд перед другими: как говорится, хотел показаться королем, а оказался шутом с частично переработанной кашей в мусорке. Быть, а не казаться во всей красе. Получается, себе тоже можно врать и казаться. Только каким Мирон казался себе до этого момента? Серьезным и сильным, а тут узнал, что он обычный человек со слабым желудком? Эх, эти обманы юности. Когда на вопрос “Кто я?”, отвечаешь “Я − это мои мысли и чувства”, и думаешь, что абсолютно прав в своем тотальном заблуждении. Тихон посмеивался про себя. Но юнцу помочь, конечно, хотелось. Его бледность пятнистая на фоне ярких брызг зелени выглядела совсем не антуражно, но болезненность ему шла. Медикаментов не было, просроченная пачка угля лежала в бардачке машины, на которой уехали рыбаки, а тут только воду с сахаром можно развести. Действует слабо, но разве есть варианты? Сахара тоже не оказалось. Тихон присел рядом, наблюдая, как солнце играет в ежике волос юного страдальца. − Дача отменяется, − улыбаясь, проговорил Тихон, − будешь дома у родителей бока отлеживать. − Мама столько всего вкусного наготовила, как же я теперь есть это не буду, − страдальчески произнес Мирон, грея руку на животе, − там же пирог с рыбой и клубника с грядки. − А еще баня и водочка сегодня вечером тоже мимо тебя проплывает, − забил дополнительный гвоздь в крышку гроба студента Тихон. Мирон так зло на него глянул, словно Тихон виноват в том, что у парня теперь одна дорога − родительский дом. Вокзал закрылся. Студент вздохнул и положил себе на живот руку мужчины, блаженно закрыв глаза. “Что характерно - обнаглел,” − подметил про себя Тихон, но руку не убрал. Они словно оказались в далеком махровом 988 г., и Мирон здесь был князем Владимиром с новым видением мира, а Тихон самой безграничной Русью. И знал князь, что земля, даже если противилась его действиям, все равно ему принадлежала. Тонкая ткань белой футболки была Хароном - языческим богом границ, которому места в новом мире не было. Под рукой был впалый, горячий живот, который, конечно, хотелось хотя бы увидеть, а лучше потрогать, если появится возможность. − И что мне с тобой делать? − спросил Тихон, улыбаясь. − Поехали к тебе, − произнес князь-студент-сама молодость. − К черту баню, − ответил Тихон на приказ-просьбу. Ну как таким предложениям отказать? Тихон себе не враг. Мирон сам к нему в руки шел, сыто улыбался и воду теплую пил мелкими глотками. Тихон сосредоточился на безграничном голубом небе, спокойно созерцающим все вокруг, он чувствовал, как сквозь его ладонь от тепла их тел росли цветы. В Мироне искрилась сама жизнь, которой он благодушно делился. К середине дня палатка была собрана и отправлена в багажник к посуде, мешку мусора, спальникам и прочему барахлу. Мужики рыбы наловили мало, зато привезли черники − лесного аметиста, прячущегося среди мхов. Мирон с завистью смотрел, как все уплетали ее, что за ушами трещало. Ему самому досталась кружка воды. Тихон предложил доехать до станции, близ которой и была дача, а там они с Мироном электричкой пригородной доберутся до дома. Студент был все еще бледен, а временами нет-нет да покрывался красными пятнами. Мужики пожали плечами, снарядили пивом напоследок дали просроченный уголь, который Мирон пить почему-то отказался. Хоть и не выказали они явного беспокойства состоянием историка, но волновались, конечно, поэтому Тихону благодарны были, что он вызвался добровольцем, который отказывался от своего блага в пользу другого. Обратная дорога была быстрее и понятнее: не было у Тихона больше метаний, вопросов “Зачем?” и “Почему?”, но теперь он не знал, что со всем этим делать. Мирон дремал у него на плече, прижимаясь горячим бедром. Андрей сокрушался, что маленьких мальчиков-студентов брать чревато нарушениями планов и вообще братаны так не делают. Андрей и не подозревал, насколько сильно планы были нарушены, но попал в точку. Тихон был с ним абсолютно согласен. Очень хотелось в баню, да после нее прыгнуть в бассейн, а потом опять в баню, жарить шашлыки и просто отдыхать, но Тихон чувствовал, что отдых его ждет альтернативный, тоже очень приятный, но платить за него придется совсем иначе. На станции народу была уйма, зря он, конечно, решил не портить отдых друзьям и вызвался ехать на электричке, отказавшись от благородного предложения Сергей Палыча довезти их до города. Летний вечер воскресенья – суровая пора для пригородного транспорта. И тут, и там стояли бабушки с пионами в холщовых сумках, мужчины, груженые ведрами с клубникой, чья-то собака бегала по перрону и обнюхивала каждого. Дворняжка остановилась возле измученного Мирона − его мутило в очередной раз − она лизнула его руки, позволила погладить себя между ушек и, виляя хвостом, счастливо удалилась восвояси. Они погрузились в электричку, Тихон пихнул студента вперед, чтобы тот успел места занять, пока он сам помогал поднимать коляску женщине. Если бы Иванов жил и писал в современной повесточке, то жизнь Тихона была бы новой историей про географа и глобус. Вон она его Маша сидела, поправляла очки и ругалась уже с каким-то мужиком за свободное место рядом с собой, которое забронировано, как услышал Тихон. Он протолкнулся среди таких же уставших туристов с огромными рюкзаками и вежливо кашлянул напротив нужной лавки, намекая невоспитанному амбалу, кто девушку сегодня танцует. Дальше ехали без происшествий, оба смотрели в окно да перебрасывались ничего не значащими фразами. До Тихона было ближе с “Городской”, поэтому, не доезжая до вокзала, путники, протаптывая себе путь сквозь мятые похмельные лица и расквашенную клубнику, вышли раньше. В метро народу не было, в молчании они преодолели пять станций. Тихон уже и забыл, как же это выматывает − ехать в нагретой на солнце гудящей всеми звуками и запахами электричке, спускаться в душную подземку, идти пешком по раскаленной от дневной жары улице. А еще Тихон забыл, как это – закупаться на двоих. Хватит ли им одной свиной подложки и полкилограмма картошки или лучше взять замороженные блины, их хоть готовить быстрее, а возиться совсем не хотелось. − Давай возьмем яйца, сосиски, овощей на салат и дыню, − предложил Мирон, складывая взвешенные помидоры в корзину. − Ты мне всю квартиру заблюешь, − с сомнением протянул Тихон, но к огурцам потянулся. − В аптеку зайдем, я лекарство куплю, − смущенно проговорил Мирон. Дыню Тихон купили в лавочке у представителя теплых стран бывшей СССР, пока Мирон бегал в аптеку. В маленьком прозрачном мешочке с названием аптеки среди всяких порошков и таблеток торчала большая пачка презервативов. На этом моменте Тихон как-то струхнул сильно, не только потому что Мирон поднял планку, купив не стандартную пачку с тремя презервативами, а большую, решив видимо, что Тихон секс-гигант. А Тихон им, конечно же, не являлся − отсутствие ежедневного спорта, алкоголь, неправильное питание − это было только начало списка, почему в половых гигантах имя Тихона не выведено красными буквами в числе первых. Но струхнул Тихон не только из-за этого, а потому что Мирон в принципе планировал заняться с ним сексом, с мужчиной. Когда они держались за руки там в лесу, перспектива чего-то более серьезного выглядела очень далекой и нереальной. Рука эта на животе была через ткань, через барьер, все их общение было через барьер, кожа к коже нигде не предполагалась. А тут что им нужно будет раздеться совсем, догола и трогать друг друга в разных местах плоть к плоти? Черт, Тихон, конечно, на задворках сознания, соглашаясь на это “поехали к тебе” предполагал, что как-то так и будет все выглядеть, но он был твердо уверен, что Мирон испугается, разболеется или просто откажется, скажет: “Я не это имел ввиду, я предполагал мы пиво попьем и в дотку сыграем, ” – а не то, что Мирон купит пачку презервативов и с красными пятнами на шее, выдающие его смущение с головой, будет засовывать их в рюкзак Тихону. А испугался, по итогу, Тихон, взрослый мужик, которому в душе пятнадцать. Ему как-то и неудобно было говорить, что они могут пожать друг другу руки за совместную катку, а не члены. Вот он, Русь Великая, твой креститель. Мирон осматривал небольшую холостяцкую однушку. Всё по стандарту: пыль на подоконнике, один полумертвый алоэ (“Я думал он не убиваем,” − заметил Мирон), белье в стирке, разложенный диван со смятым постельным, пустой холодильник с банкой смородинового варенья и какой-то закуской из кабачков. Тихон чувствовал, что ему нужно командовать, чтобы поувереннее стать, он сразу обозначил, что сначала у них водные процедуры, потом он немного уберется, а Мирон может заняться ужином, если силы позволят. Четкий план хотя бы на несколько действий вперед выглядел сейчас более устойчивым, возвращающим почву под ногами, в сравнении со стремительно развивающейся реальностью. Тихон совсем не планировал, что после обычной вылазки с друзьями так кардинально решит изменить свою жизнь. Еще ладно бы, привези он домой красивую деву с длинными волосами и округлыми бедрами, а не тощего, нескладного студента и пачку на двенадцать презервативов. Что же ему теперь со всем этим делать? Мирон согласно кивнул на все распоряжения, уточнив, что умеет делать вкусную шакшуку, а с сосисками совсем хорошо будет. Тихон закинул грязное белье на быструю стирку и пошёл в душ. Уже посвежевший и обретший человеческий (городской) вид Тихон нашел Мирона там же, где и оставил – на кухне. Тот размешивал в стакане какой-то аптечный порошок. − Иди в душ, я закончу, − негромко сказал Тихон, но все равно напугал студента. Мирон неловко подпрыгнул и мутная жидкость из стакана оказалась на полу, он принялся вытирать лужу ногой, будто совсем незаметно. Тихон вопросительно поднял бровь. − У меня не было в планах тебя пугать, извини, − сказал он, а сам принялся влажной ступней размазывать оставшуюся лужу. Тихон был босой, гладко выбритый и со слипшимися мокрыми волосами. А еще мужчина стоял очень близко, на расстоянии десяти сантиметров и смотрел на Мирона, не вскользь, пряча взгляд, мельком мазнув по лицу, а прямо и открыто смотрел на человека перед ним. Стало быть, решился. Тихону картина нравилась: глаза у Мирона даже в очках сейчас были большими-большими, губы – искусанными, а веснушки хаотично усыпали всё лицо, даже лоб, а скулы красным расцветали. Картина маслом. Мирон прошелестел что-то про душ, пытаясь обойти Тихона, врезался в него несколько раз, и исчез в ванной. Мужчина нарезал дыню, сделал классический летний салат, вымыл посуду, разложил еду по тарелкам, хотел полить страдающий алоэ, но земля уже была влажной. Снова Мирон застал его уже перестилающим белье, диван чуть поскрипывал и Тихон каждый раз дергался от этого звука. − С меня штаны совсем сваливаются, − пожаловался Мирон, он стоял в дверном проеме в одной футболке Тихона, которая была ему настолько велика, что превращалась на молодом теле в платье. − Судьба, − откликнулся мужчина, садясь на диван и рассматривая открывшиеся ровные белые ноги. Мирон смущенно улыбнулся, и поставил тюбик смазки на стол рядом с диваном, на котором валялись все в пыли пустая пачка сигарет, зарядка и счет за коммуналку. Бутылёк был початый. “Судьба,” − протянул уже про себя Тихон. Студент действительно много времени провел в ванной, да только мужчина, по наивности своей, думал, что Мирон просто наслаждался благами цивилизации, а тот опять повел себя очень продумано и подготовлено. Черт-те что, а не наивный студент. В комнате ощутимо пахло смущением и желанием неизвестного. Тихона медленно обращали в новую веру. Мужчина потянул Мирона за руку, чтобы можно было уткнуться в мягкий уже знакомый живот. Студент сначала совсем невесомо, как крылья бабочки, прикоснулся к чужой голове, проверяя, сколько же ему тут дозволено. Оказалось, что много, и, осмелев, Мирон гладил мужские плечи, перебирал чуть влажные волосы. − Надо поесть, − в живот проговорил Тихон, оставляя маленький поцелуй чуть выше предполагаемого пупка. Ели молча, вопросов было так много, что, начни они говорить, пришлось бы просидеть на этой кухне всю отведенную вечность. Тихон, может быть, даже не против был, ведь этот путь выглядел чуть безопаснее, чем путь действий, но диван уже был разложен, а пачку презервативов на стол он сам положил. Отступать некуда, позади прошлая жизнь. − Целоваться будем? − Мирон, оперся на раковину с двумя тарелками в ней. − Можем вообще ничего не делать, если хочешь. Диван двуспальный, за окном темно, можем лечь спать, − отозвался Тихон. Где-то на горизонте забрезжил изначальный план “Дота и пиво”. И тут Тихон почувствовал, что, если план сбудется, ему от этого будет только хуже. Он все-таки хотел юное тело в своих руках почувствовать, губами потрогать местечки нежные на светлой коже. И желание это было сильнее, чем страх отрезать остальные пути. Выходит, Тихон тоже сейчас был на вокзале, все пути открыты, но выбери он путь “Мирон” на первой платформе, то остальные закроются. А он-то думал, что такие возможности у него растеряны, упущены, что он уже в своем мху останется, древесными грибами покрываясь, а оно вон как выходило. − Я хочу, − сказал Мирон, − я просто не понимаю, хочешь ли ты, − и подумав, добавил: – Зачем привез тогда? Отличный вопрос! Тихон над ним думал все полтора часа в электричке, двадцать минут в метро, десять минут в душе, все тягучие молчание ужина, а ответ так и не нашел. Казалось бы, ну вот он лежал на поверхности, переливался всеми красками, глаза раскрой чуть шире и все понятно станет, но Тихон знать не хотел. Все всегда было решено в его жизни: в детстве мама выбирала, что он будет есть, а бабушка – что носить, в школе учителя решали, сколько задачек нужно дома решить и в каком часу прийти к началу занятий, в институте система решений была та же, на работе был начальник, который говорил, как нужно. Никто не готовил Тихона к тому, что такие серьезные вопросы придется решать совсем одному. А главное, ведь не было тут верного или неверного решения, все переплетено было, выкрашено скорее в сером цвете. Раз круглым отличником с апельсином выйти не получалось, значит, выбирать нужно было то, чего хотелось больше. А хотелось Мирона. Такого нервничающего, неуверенного, совсем зеленого. − Для любви, − просто ответил Тихон и себе, и Мирону. Тихон поставил в раковину два блюдца, притянул студента и прикоснулся к его губам. Мирон выдохнул, словно и не ожидал, зачем это Тихон вплотную подходил, и руками сильную шею обвил, раскрывая губы на встречу. Сама молодость была в руках Тихона, такая чувственная, открытая и доверчивая. Ну как такое можно было отпустить?

Сладкое время

Оставшаяся неделя отпуска была в любви и сладостных грезах. Мирон неофициально переселился в холостяцкую однушку на пятом этаже. Тихону даже в какой-то момент хотелось, чтобы официально, но не повесишь же на дверь табличку “Здесь живут счастливые молодожены Тихон и Мирон”. Для всех Мирон был у друга Вовчика, который, жил в паре домов от холостяцкой однушки, а Тихон, как обычно, нигде не отсвечивал, сиднем отсиживаясь в своей квартире, как он это всегда и делал в последнюю неделю перед работой. Мама Мирона, волнуясь за рацион своего сына, состоявший, по ее предположениям, из сосисок и быстрорастворимой лапши, часто подкармливала вкусными пирогами, свежими овощами да борщами. Мирон катался со станции на станцию, чтобы забрать гостинцы, а потом и Тихона в долю рабочую взял, раз половина еды все равно ему доставалась. Теперь Мирон выходил из родительского дома, увешанный кастрюлей с голубцами и малосольными огурцами, проходил детский садик, заворачивал направо к дому творчества и тут его ждал Тихон, забирая часть поклажи на себя. Тихон один раз возил студента в ближайшие леса за грибами, ревностно проверяя корзину второго после и выкидывая поганки да грузди - как выяснилось, Мирон плохо разбирался в грибах и собирал все подряд. Начинающий историк сказал, что ему нравится на жуков всяких смотреть, пока Тихон ищет грибы средь невысокой травы. А еще Мирону нравилось расстелить плед из дома и сладостно стонать под грузным Тихоном, когда вокруг птички щебетали да ветер с листьями играл. Эта часть в грибном выезде Тихону тоже понравилась больше всех. Он без конца водил пальцами по лицу своей собственной молодости, наблюдая, как свет играет в длинных ресницах. Мирон лишь сильнее разводил свои длиннющие ноги и притягивал мужчину ближе. Тихон в такие моменты - неги и покоя - когда они разнеженные лежали лицом друг к другу и целовались, думал, как же такое чудо могло ему хоть и ненадолго, но достаться? Неужто Мирон там, в другом городе, где у него новая взрослая жизнь, никого себе не нашел. Такой красивый точно купался во внимании молодых людей. Тихон тогда себя начинал сравнивать с этими другими молодыми людьми, да только, на какие критерии опираться, так и не разобрался, ведь Мирон всем своим видом показывал, что хорошо-то ему сейчас здесь, в сильных мужских объятиях. И Тихон соглашался брать то, что дают. Мирон показывал ему, что такое меш-апы, готовил матчу и ставил современный русский рэп, Тихон, по его словам, включал “падиковский застарелый ужас”, который уже никто не слушал, потому что кроме ностальгии ничего в нем хорошего не было. Тихон соглашался и делал чуть громче музыку в машине. “Ты такой дед! Мне нравится,” − отвечал на это Мирон, а у самого в глазах сердечки нарисованы были. Тихон любил с баночкой пива вечером у телевизора посидеть, с Мироном дальше двадцати минут он так ничего и не смотрел. Мирон вертелся у него на плече, попивал пиво из чужой бутылки, а потом раздевал и поцелуями-бабочками спускался до бедер к полувставшему члену. Тихон обожал, как Мирон смотрел на его член − самый вкусный десерт, восьмое чудо света. Студента хлебом не корми, дай только в рот взять. Отпуск кончился, но Мирон остался: еще было лето и пока учеба пару недель не грозила. Он, конечно, брал учебники в руки, но так для проформы - смотри, я умею читать умные книжки. С Мироном Тихону оказалось очень приятно. Он с порога встречал минетами и материнскими пирогами, а это лучший отдых после тяжелого трудового дня. А потом они вместе нежились в кровати, либо Мирон требовал срочной прогулки по окрестным местам, в которых из всех достопримечательностей был дом, со всех сторон облепленный пивными магазинами. Во время трудовых будней, скучных совещаний и бесконечных задач Тихона радовал Мирон, скидывающий откровенные фотки либо ведущий разговоры в мессенджерах, за которые любая бабка вымыла бы ему рот с мылом. Но Мирону было позволено все. Тихон чувствовал, что поймал перелетную птичку, которая отогреется здесь сейчас, а потом улетит туда, где дом реальный. И они оба хотели взять максимум от отведенного им времени. Мирон был ласкучий до невозможности, как самый залюбленный кот. Тихон брал его везде. На кухне, пока разогревается мамино пюре с котлетками, в темной прихожей после длительной прогулки, в парке хотя бы поцелуи пока темно-темно и вокруг ни души, в ванной на стиральной машинке с режимом “отжима” (машинка после этой встречи сломалась, кстати). Тихон счастливо брал, что дают. Хотел Мирон сегодня обмазаться сливками - пожалуйста, массаж простаты - пожалуйста, глаза в глаза - пожалуйста, вылизывать задницу до неба в алмазах - пожалуйста. Половым гигантом Тихон стал – пришлось, чтобы удовлетворить молодого любовника. Вялый член заменялся пальцами, ртом и языком. Хочешь жить – умей вертеться, а точнее ставить язык на ребро и делать волну. Пальцы Тихон быстро научился сгибать верно, чтобы Мирон терял равновесие и падал грудью на диван, поскуливая в подушку.

Мирное время

Мирон ушел за неделю до сентября, студенческая жизнь звала своими трудностями. Тихон знал, что пионеру нужно было решить вопрос с заселением в общежитие, комнату отдраить, новых соседей не допустить, побывать на всех тусовках, обновить сопромат, купить одну тетрадку сразу на все предметы. Была суббота и они, кажется, переобнимались во всех местах квартиры, вывели скрипучий диван на новый уровень звука, попрощались сто раз, а у двери все равно опять обнимались и разжимать объятья первым никто не решался. В коридоре перегорела лампочка и они едва видели друг друга. Тихон держал Мирона за талию и покусывал выпирающие ключицы. Может быть, сейчас было время оставить отметины на нем, показать, кому он принадлежал хоть недолго? Но это было бы так жестоко по отношению к чарующей молодости – осквернять ее вандализмом совсем не хотелось. Молодость никому не принадлежала, в свободе и было ее очарование. Тихон оставил очередной поцелуй в плечо, поднимаясь выше к нежной открытой шее. − Давай ещё раз, − произнесли оба почти одновременно. Мирон потянулся к ремню на своих джинсах. Тихон нетерпеливо развернул Мирона к стене, спуская штаны вместе с бельём. Он дразнил юнца, терся вставшим членом о нежную кожу обнаженного бедра, не снимая домашние штаны. Мирон скупо выругался, стянул очки, положив их на столик рядом, и завёл руки за спину мужчине, вдавливая в себя чужое тело. − Пожалуйста, Господи, я так хочу, − шептал как молитву Мирон, извиваясь в объятьях. − Резинки же кончились, − с досадой произнес Тихон, вспомнив, что последний квадратик пару часов назад зубами вскрывал. − Давай так, − уже в бреду шептал Мирон, повернулся и поцеловал в сухие губы, словно этот жест должен был развеять все сомнения партнера. − Ну нет, ты все правильно тогда сказал. Мы ничего друг о друге не знаем, чтобы позволить себе незащищенный секс. Я не хочу навредить тебе, − Тихон нежно провел рукой по бедру парня, поражаясь своей выдержке – чертово беспокойство за кого-то кроме себя. − Смеёшься? Я таким не уйду, − желание быстро сменилось агрессией, и Мирон уже буквально шипел. − Я и так практически ни черта не вижу, теперь и от ощущений отказаться? Очки Мирону действительно доставляли много неприятностей. Он всегда с таким грустным видом снимал их, когда они оказывались в объятьях друг друга. Тихон знал, что картинка для парня становится менее чёткой и понимал его разочарование. Он любил рассматривать юношу во всех возможных изгибах − телу Мирона хотелось слагать гимны, − обожал смотреть, как пухлые губы обхватывают член − отказываться от таких картинок Тихон не хотел. Мирон иногда сосал ему, не снимая очков, и мужчину всегда смешило, насколько сюрреалистична была картина − профессор Трелони делала очередное предсказание оргазма. Тихон поцеловал строптивца в виски и приспустил свои штаны, освобождая вставший член. Мирон глухо дышал ему в плечо, толкаясь в руку. Мирон заплакал, когда кончил. − Я ведь сам хотел, просто... − он опять всхлипнул и замолчал − Стыдно перед самим собой? − предположил шёпотом Тихон. Мирон лишь кивнул на догадку потянулся навстречу губам. Тихон шептал всякую милую дребедень и сцеловывал солёные дорожки слез. Хоть у кого-то из них хватило сил на настоящие эмоции. Стыдиться тут было нечего, нужно было радоваться, что ещё есть возможность и сила быть таким открытым и честным. Тихон ненавидел себя, что не вкрутил лампочку в чёртов коридор − даже лица не запомнит в последний раз. Нетрудно было представить, как сейчас выглядел Мирон: покрасневшие глаза, к щекам прилила кровь, дорожки слез. Но представлять − это не увидеть воочию. Тихон натянул обратно на узкие бедра джинсы, застегнул ремень. Мирону нужно было ехать к родителям, а оттуда с рассветом на поезд. Завтра к середине дня Мирон будет в другом городе и его жизнь тоже будет другой. Мирон ушел, тихо закрыв за собой дверь, оставил последний поцелуй на шершавой щеке и исчез в тени лестничной площадки. Тихон вернулся в комнату, включил телевизор. Он нестерпимо хотел курить, но неужели ради минутной слабости он предаст два года завязки? Дальше жизнь текла по известному руслу, начался обычный день сурка: работа-дом-работа, − то, что Тихон изучил до зубного скрежета. Они переписывались в сентябре, Мирон скидывал свои фотки − теперь просто общажные, но иногда присылал те самые, от которых в штанах твердело за считанные секунды, − писал об учёбе и быте, Тихон рассказывал про свою жизнь, но больше комментировал. Что ему теперь оставалось? Только наблюдать со стороны. К ноябрю общение сократилось до раза в пару недель, и сами переписки стали остывать, превращаюсь в серую массу, а к декабрю исчезли вовсе. Мирон написал, что с сессией у него совсем нет времени, он вымотан и почти мёртв. Тихон знал, как это расшифровывается: "Рома, извини, но мне надо бежать дела, пойми, дела, дела". Тихон не винил Мирона: молодости нужно было как можно большим людям показать счастье жизни, по переписке это сделать невозможно. Новый год встречал Тихон в компании друзей. Жена Андрея привела свою подругу Маргариту. Ну просто программа “Давай поженимся”, Андрей в роли Ларисочки Гузеевой. Дети ели торт, родители танцевали под Голубой огонек, а у Тихона начиналась новая глава. Маргарита была девой с длинными волосами, покатыми бедрами и тонкими запястьями, на которых красиво звякали браслеты. Она была умна, нерелигиозная и дату крещения Руси тоже знала. Русь Великая, чтобы дальше процветать, должна была нового правителя выбирать − темноглазую царицу, которая в новый век Просвещения ее поведет. У него была мечта. Как у всех. Все же о чем-то мечтают? Его сладким персиком было попасть в историю, как в книгах, где герой – обычный человек со своими слабостями и желаниями, и жизнь его оказалась повестью. Холодный ветер дул в лицо, вибрирующий телефон вернул мужчину в пасмурную апрельскую реальность. Тихон прочел высветившиеся уведомление на телефоне: “Я сегодня допоздна. С тебя ужин. Целую.” Тихон решил, что на ужин будет шакшука с сосисками и салатом оливье.