look at me

      Юнги возненавидел воскресения с того дня, как подлетел к Чимину и вывалил на него все свои страхи и желания. Воскресения служили горьким напоминанием о том, как он жалок в своём неумении дать любимому партнёру то, что могут дать все здоровые и осмысленные люди.       — Ты мне нравишься, и я знаю, что нравлюсь тебе, — констатирует Мин, не отводя взгляд от удивленного Пака. — Я асексуал, — обычно Юнги не размазывает этот факт по лицу собеседника, как делает сейчас в минуту отчаяния с Чимином. Но с Чимином привычные убеждения рушатся, Мин ведь не глупый. Он видит, как на Чимина смотрят, насколько красноречивыми взглядами его провожают. Если сейчас проебаться, значит потом — завистливо смотреть, как Пака будет кормить с ложечки его новая пассия. Прятать ревность, больно укалывать Чимина, пока его объект неразделённой любви не будет понимать сути происходящего. Нет, Юнги не позволит разрушить их шаткую дружбу и, тем более, не вручит чужому человеку Чимина. Он как никогда готов заявить о своей кандидатуре.       — И? — не понимает Чимин, сбитый с толку. К чему идёт разговор, не понимает до конца и сам Юнги.       — Асексуал, мы можем встречаться, но без секса. — Чимин кивает, обдумывая, а Юнги в страхе, что тот откажется, сразу выпаливает: — Но ты можешь спать с кем захочешь каждое воскресенье.       — Ты предлагаешь нам свободные отношения? — уточняет Чимин и, наконец, вклинивается в диалог. В живую из уст Чимина это предложение звучит намного кошмарнее, чем в голове Юнги. Юнги этого не хочет, он не хочет засыпать, зная, что тот трахает кого-то податливее, кто не испытывает отвращения, неудобства. Юнги мог бы и соврать, потерпеть во имя своей любви к Паку несколько раз в месяц. Возможно, у него встанет, и он кончит парочку раз, поражённый стонами любимого человека. Но нет. Мин Юнги не настолько себя не уважает, чтобы падать в котёл самоненависти.       — Не свободные, встречаешься ты со мной, но раз в неделю спишь с кем-то, кто не я.       — В неделю? Ты думаешь, я половой гигант? — Чимин отпускает шутки, нервничает заметно, но всё не так плохо, как могло показаться изначально. У Юнги есть шанс. Крохотный, но всё же шанс. — Ну, — жмёт плечами, — давай. Самолично будешь выбирать моих партнёров?       Юнги соврёт, если скажет, что не таил в себе надежду на отказ Пака спать с кем-то из-за чувств к Юнги. И он не был готов, что Чимин согласится на все условия и будет в полной мере доволен. Недоволен только сам Мин, но решает разобраться по мере возрастания проблемы.

________________________

      Пак наслаждался, получая от своего парня пожелания доброго утра. Улыбался широко, пряча покрасневшие щеки, когда тот забегал к нему на пару и, невозмутимо поприветствовав профессора, оставлял на парте горячий кофе и следом поцелуй на лбу.       — Самому прекрасному человеку в этой аудитории, — говорит Юнги под завывания одногруппников. Чимин сверкает улыбкой, пока на задворках космоса солнце захлебывается в возмущении. — Но, конечно, после Вас, профессор.       Чимин был в любви, когда они сообщили о своих отношениях всем друзьям, и гордо выпячивал грудь, впитывая похвалу в виде «вы замечательная пара», «по вам всегда было видно, что вы неровно дышите другу к другу» и ослепляющее неприятное от Хосока, но очень разумное «как же вы спать будете? Чимин будет трахать твой кулак?»       Чимин поджимает губы, Юнги сжимает кулаки, и Намджуну приходится очень нелепо спасать ситуацию. Хосоку повезло с парнем, потому что Юнги не то чтобы драчун и хулиган, друзей не избивает и не держит всех бабушек в страхе за свой сад. Но сейчас у Мин Юнги для избиения друга есть оправдание: чувство влюблённости к одному конкретному парню и огромная тоска из-за несовместимости либидо.       Первый месяц они искусно избегают этой темы, наслаждаются цветочно-букетным, приправленным тягучими поцелуями, которые любит сам Юнги, и крепкими объятиями посреди учебного дня, от которых уносит Чимина. Но слова Хосока отрезвляли, напоминали о реальности, плюсом израненный мыслями мозг била участившаяся дрочка Пака за закрытыми дверями ванной. Юнги идёт на отчаянный шаг, к которому был готов.       — Вот, — он суёт под нос Чимина телефон. Пак отрывается от обеда, смотрит на фотографию девушки: милая. Всё. Он не может оценить её внешности, она просто милая, как и все остальные женщины планеты. Он смотрит на Юнги: самый красивый… — У вас встреча сегодня в семь вечера. — …и самый жестокий.       Чимин едой не давится от удивления, только кивает болванчиком и угукает. Юнги уверен, что Чимину нужен секс и без него он прожить не сможет. С самого начала дал понять, что их условие для отношений — секс Чимина и отсутствие его у Юнги. Если ему нужно с кем-то перепихнуться, и тем самым он заполучит одобрение Юнги, то почему нет?       В 18:30 Чимин целует Юнги и мучительно долго смотрит в глаза, водит большими пальцами по щекам и надеется, что его схватят за руки и прижмут к себе. Начнут шутить, говорить, какой Чимин дурак, что повёлся на всё это, и они проведут остаток дня за просмотром «Отчаянных домохозяек». Юнги не делает ничего из того, что хочет Чимин, только кивает, щёлкает по кончику носа и тянет улыбку.       В 18:38 Чимин выходит из квартиры, и Юнги, спасибо выработанному контролю, держится ещё несколько минут. В 18:47 вскакивает с дивана, бежит к окну и смотрит, как Чимин садится на велосипед и уезжает. Проходит две минуты, и Юнги уже плачет Хосоку, пока тот матерится, гремит чем-то на фоне, и слышен жалостливый писк Намджуна, от чего Юнги против воли расплывается в улыбке. Сбрасывает звонок, смотрит на дисплей, где их руки в замке сплетённые.       — Давай лапку, — мурчит Мин, перебирая пальцы своего парня, над которыми ещё год назад потешался. Чимин хмурится — не любит свои руки, но перед Юнги стелется и разрешает сфотографировать, обработать, выложить в твиттер, поставить на заставку.       Уголки губ в очередной раз опускаются, Юнги снова заходится в рыданиях, оплакивая то ли себя, то ли воспоминание.       В 19:58 Юнги проклинает своё бессилие и плетётся открывать дверь, в которую колотят две пары рук. У Хосока столько злости внутри, что бездомных детей можно откормить, Намджун держится увереннее, обеспокоенно оглядывает Мина и толкает Чона вперёд.       — Ты же сам ему предложил, — Ким не помогает, бьёт жалкой правдой. Юнги не хочет говорить, друзья озвучивают все мысли за него. Взвешивают, расставляют по полочкам, убеждают, что Чимин не станет спать с кем попало только по прихоти Юнги. И он бы сам рад в это верить, тешит надежду и одновременно надеется, что, ну, может всё-таки, да? Какая разница, с кем заниматься сексом, если любит он Юнги и дарит всю любовь только ему.       Какая разница, что после секса некоторые становятся нежнее, мягче и язык сам расплетается, откровений не остановить. Окей, теперь разница уже становится более ощутимой, ведь это значит, что Чимин и влюбиться может в кого-то? Кто не только не имеет с этим проблем, но и отлично трахается. Где, как не в сексе, люди раскрываются в полной мере? Юнги путается, всего так много и ничего существенного, что способно вытравить из него сомнения. За это время вполне вероятно можно обрести духовную связь, породниться, обрести одно «я» на двоих, разделив все тайны и желания.       Связь, какую они прокладывали несколько лет с момента, когда якобы возненавидели друг друга на потеху компании. Чимин был мелким, легко возбуждаемый от любой колкости в его сторону. Юнги же любил уколоть донсена, заливался, когда тот пыхтел и уходил, громко хлопая дверью. Только белила не сыпались; заместо них рассыпалось на едва уловимые частицы сердце Мина от нежности к младшему.       Оба любили слышать от других, как про них шутят, какие они милые в своих спорах и когда же настанет тот день, что они породнятся. Оба скрыто любили, оба открыто отрицали.       Их общение строилось на язвительных высказываниях, саркастичных шутках, смущённой улыбке Чимина после очередного спора и подрагивающих пальцах Юнги от желания провести по макушке. Только слепой, глухой, лишённый эмпатичности человек не сказал им о «невыносимой концентрации возбуждения в воздухе», когда они пересекались. Чимин отнекивался, высмеивая асексуальность Мина, Юнги в ответ скалился и советовал проверить чиминов задний проход на наличие трещин.       Пак на это виновато хмыкал, извинялся, когда они были посреди вечеринки. Перекрикивая музыку, предлагал перемирие в свете неоновых ламп, и Юнги с облегчением на душе соглашался. Не хотелось верить, что это всерьёз, что всё может прекратиться в один миг и не вернуться. Он никогда не любил мысль, что что-то может не вернуться, но Чимин, каким-то чудом и не уходил толком.       Всё развитие их взаимоотношений происходило так, в самом эпицентре общества, где они у всех на виду: все смотрят, но не видят; слышат, но не слушают. Только они друг друга видят и внимают каждому слову: грубому, доброму, нелепому.       Юнги не слушает речь друзей, что уже не поддерживают потерянного приятеля, а спорят о своём. Что-то про секс и его значимость в жизни, что-то про то, что у Намджуна не стоит в двадцать два, а у Хосока геморрой в двадцать один. Юнги не вникает, думает о своём, что Пак слишком добрый парень, чтобы просто так бросить его, припрётся со своей пассией и пугливо предложит «Полиамория, может? Современно, молодежно». Юнги погружается в эти мысли, понимает, что почувствовав, каким может быть с ним Чимин: ласковым, обворожительным в своей заботе и принятии ответной любви, просто напросто его. Тут он и понимает, что было бы легче, если бы он себя не уважал, истязал, когда Чимин был бы каким-нибудь абьюзером, чем потребность Юнги в жалении себя.       Он ведь согласится и смиренно примет это. Будет сидеть у них под дверью, скулить тихо и скрести ногтями по двери, ждать своей очереди. Ненавидеть второго человека, ненавидеть себя и любить Чимина.       Влюблённая пара, не лишённая своих тревог, уходит, при этом успев помириться и обсудить наедине личные проблемы, забив на страдания друга, ради которого пришли. Юнги умывается, непонятно для чего смотрит порно, пытается высмотреть что-то, сам не знает, что именно. Заходит на озон, ищет женское бельё, пролистывает и ужасается раскрепощенной современности. Причина действий неясна, удержать Чимина? Изменить себя? Изменить себя ради Чимина?       — Ты же гей, а не женщина, — от голоса Чимина Юнги вздрагивает, приходит в себя и закрывает вкладку. Оборачивается, высматривает следы, доказательства, что переспал, изменил. — Не смотри так, — голос становится холодным, пронизывающим, больно щиплет за кожу на щеках. — Я ради тебя всунул член в чужую пизду, чтобы ты разрешил мне остаться подле тебя. А теперь смотришь, будто это я предал наши отношения.       — Ты с ней спал? — из последних сил сипит Юнги, сдерживая слёзы. В грудь больно бьют, воздух застревает промеж рёбер, не имея возможности освободиться.       — Мать твою, ты издеваешься? — голос повышается, напряжение нарастает, а с ним запах чужих духов проникает в нутро Мина. Юнги мутит и он сбегает в ванную, выплескивая из себя выпитый чай. Чимин стоит над ним, пытается помочь встать, но Юнги вновь улавливает запах секса и по-животному воет, отталкивая от себя.       — И как оно? — Юнги не нужен ответ, но ему нужен вопрос. Хочется язвить, вывести Чимина на очередной крик, любую яркую эмоцию вместо этой серости на лице. Он падает на кровать, что неожиданно становится твёрдой, тогда как вчера была мягкой, приятно убаюкивающей. Мин не понимает, зачем Пак делает всё, чтобы быть ближе, и садится рядом с ним.       — О, так я ещё эссе должен написать? — кривится Пак, не замечая за собой, как кладёт ладонь на голень Юнги. Делал так ещё подростком, неосознанно хватался за Юнги и смотрел на происходящее в мире. После — убирал непринуждённо, зарождая в Юнги новых пожирающих желудок бабочек. — Да, я её выебал, — Юнги морщится на последнем слове, звучит так некрасиво и пошло. В глазах Юнги сам Чимин становится посеревшим, все любимые черты становятся омерзительны, от него разит чужим человеком, смыв любой намек на Мина.       — Дальше что? Я должен был прочитать твои мысли? Как я должен был поступить?       — Не спать с ней. Проявить свой стержень, если ты не хотел. Но по всей видимости совсем не…       Чимин порывисто вскакивает с кровати, отворачивается от Юнги, сдерживая себя от наплыва агрессии, что копится с каждым сказанным, с каждым услышанным словом.       — Нет, Мин Юнги. Не говори мне, что я хотел этого, — он оборачивается. Затравленный взгляд бегает по стене, боится застрять на лице Юнги и не сдвинутся с места. Струсить и отступить, умолчав обо всём, что копилось за время их вражды, дружбы и отношений. — Я показал свой стержень, когда согласился на это дерьмо ради тебя. Откуда мне было знать, что ты королева драмы, который ждал, что я додумаюсь обмануть тебя или не пойду туда, куда ты меня затащил.       Юнги не находит нужных слов, ему страшно, что Чимин сорвется и окончательно выйдет за пределы квартиры. Исчезнет за поворотом и не вернётся, как сделал это уже сегодня. Они всегда уходили — мама, девушки, парни. Юнги не знает, чего ожидал, принуждая Чимина переспать с ней, а теперь чувствовать вину за свои необдуманные до конца поступки.       — Мне нужно было соврать?       — Тебе не нужно было слушать меня, — тупит взгляд на покрывале. Желтое, напоминает солнце и в то же время мерзкую, вонючую мочу, какой он испортил все, что могло быть. — Я трус.       — Тебе будто было легче, когда мы ссорились, — выдыхает Чимин, припечатывая взгляд на парне.       — Мне легче жалеть себя, — правда такая липкая, скользящая.       — Иди ко мне. Пожалуйста.