В конце Юра даёт

      — Костян, ну... ну... бля...       Костя навряд ли способен сейчас вразумительно ему ответить. Оно и неудивительно: взмокший, тяжело дышащий и пышущий жаром, сейчас в его мозгу едва ли меж извилин перекатывается мысль отвечать на какой-то вразумительный зов. Зачем, когда есть намного более интересные пальцы, неуверенно, но весьма удачно толкающиеся сквозь сжатые мышцы?       Не то что бы понимаемо, но судя по всему, мужик реально так кайфует.       Юра смотрит на эту картину в полнейшем ахуе, будто и не он вовсе сейчас методично готовит своего экс-лучшего друга для гейской ебли. У него взгляд распахнутых глаз, тёмный-тёмный, по телу тоже пот льётся, и кровь бурлит в венах. Ему хочется прильнуть ближе, возможно, расцеловать мышцы пресса и прикусить тазобедренные косточки, но удаётся по итогу лишь вот так тупо пялиться, выдавая из себя невнятный бубнёж.       Это ещё ничего: сначала вообще было страшно даже думать попытаться. Мало ли, вдруг не встанет. Потом, после парочки мокрых снов с вполне себе конкретным уральским мужиком с конкретным сплитом и конкретным бархатным голосом, страшно перестало быть — в конце концов, стояк в пижамных штанах очень красноречиво уговаривал успокоиться и не париться, мол, всё идёт по плану. Но закрались страхи, что не получится. Что струсит на середине пути. Что либо Костяну сделает больно, либо сам пересрётся от перспективы быть выебанным на практике.       Так они и жались неловко в углах, смачно засасываясь и неловко надрачивая друг другу. Жались, сосались, дрочились...       И вот куда их это привело.       Юра не представляет, как Костя может так спокойно подставлять ему свой зад, но по итогу совсем не против: он водил рукой, сжимал, неприкрыто лапал и упивался тяжёлым дыханием — что в переводе с Уральского трактовалось как "ты меня пиздец заводишь". Ничего общего, конечно, задница Костяна с женскими мягкими и приятными формами не имела, но зато обладала другими замечательными характеристиками: мышцы оказались чуть ли не каменными, словно суровые горы, укрощённая сила. Было интересно сжимать так и этак — настолько, что в какой-то момент это стало скорее экспериментом авантюриста-исследователя. Костя за это пнул его пяткой и сердито нахмурил брови.       С расстёгнутой рубашкой, спутанным сплитом волос и раскрасневшимися губами это выглядело пиздец сексуально. Юра дурачиться перестал.       Лучше бы снова лапал лучшую задницу на свете... Последующие уровни оказались какими-то заебонистыми.       Холодная смазка быстро нагревается — как и бестолковая башка Юры. Он тяжело дышит — почти пыхтит старательно, — над чужим телом; всё-таки срывается, стоит лицу Костяна слегка скривиться от старательных движений пальцев внутри себя, и целует живот, лижет, ощущая, как запах — собственный, ничем неописуемый и у каждого человека свой особенный, — в ноздри заливается соком амброзии. Юра и косточку кусает, блаженно жмурясь на секунду, пока не слышит странный звук сверху. Он испуганно дёргается, таращится шокировано на Костю, думая, мог ли ненароком ему прокусить что-то или сломать внутри. Как вдруг понимает: это не мученические хрипы.       Стон наслаждения, которым его впервые награждают. Который раньше никогда не опадал с чужих губ даром, благосклонным озарением и райским пением ангелов.       Блядь, как же Юра любит его.       — Кость, Костя, Катенька... — голос хрипит (что неудивительно, с его-то образом жизни). Кажется, он задыхается — и ему очень хочется верить, что от переизбытка чувств, а не от отдышки курильщика.       "Катенька" кидает на него мутный взгляд из-под ресниц. Кадык дёргается, привлекая внимание, и Юра со стоном закидывает голову. Он просто, блядь, не выдерживает. Слишком красивый, слишком желанный, слишком любимый.       Прежде, чем Костя начинает что-то осознавать и тяготиться волнениями за своего взбаламошенного благоверного, Юра быстро вынимает пальцы, сдувая чёрные пряди с лица. Тихо матеря презерватив, плохо повинующегося его скользким и самую малость подрагивающим рукам, направляет всё же член, прикусывая губы от усердия, и...       Замирает, как идиот.       Костя пялится на него, недоуменно похлопывая разноцветными ресницами. Атмосфера секса и дичайшего траха трещит так же стремительно, как и стремление Рафаэля жить.       — Юр. Давай, — сипло шепчет Костя от долгого молчания, мутным взглядом смотря куда-то напрямую меж рёбер в душу.       Юра дышит. Загнанно смотрит сначала на Костю, потом — на собственный член аккурат около чужого отверстия, готового покорять суровую Уральскую вершину и ставить там палатку. Потом снова на Костю, мягкого и всё ещё до нелогичности возбуждённого, смотрящего на него с такой любовью и верой, что некстати сердце сжимается пищащим клубком.       И, в конце концов, Юра даёт.       После этого из страхов у него остаётся только внезапный стояк на задницу в кремовых брюках во всевозможных местах.