Да вспыхнет пламя

Да вспыхнет пламя. Китнисс никогда не думала, что станет символом чего-либо, тем более — чего-то настолько масштабного, как революция против Капитолия. Настоящее восстание, слом системы, даже война, и в центре всего этого — обычная девчонка из самого бедного шахтерского дистрикта, чудом однажды не умершая от голода, ничем не выделяющаяся, однако все же почему-то именно она стала зваться Сойкой-Пересмешницей (спасибо броши от Мадж) и победителем Голодных Игр. Не единственным победителем — первый случай за всю историю, когда победу присудили двоим. Несчастные влюбленные, собирающиеся одновременно съесть ядовитые ягоды, чтобы победителя не было вообще. Ни одного или сразу двое? Выбор делают на второй вариант. Китнисс не знает, рада или нет — выжить ей хотелось, но Голодные Игры все равно никогда не оставят ее, в подкорку залезли, навеки с ней будут кошмары (уже другие, ей не привыкать к кошмарам, но лучше бы они исчезли), навеки будет терзать чувство вины и память о лицах погибших, к которым Китнисс не испытывала ненависти. В том главный абсурд и главная жестокость: убивать заставляют не врагов, а незнакомых людей, друзей или даже любимых. Они с Питом могли быть настоящими влюбленными. Трибутами могли стать брат и сестра, лучшие друзья, никто не спрашивал, хочешь ли ты убить человека — ставили перед фактом, ты или тебя. Убей и мучайся всю жизнь или умри, оставив мучиться других. Китнисс никогда не забывала о Прим, даже в Руте увидела отражение сестренки, и память о Примроуз помогала ей, поддерживая там, во время Голодных Игр. Ради Прим она хотела вернуться. Ради Прим она отправилась туда. Может, ради Прим и стоило поднять восстание, чтобы изменить мир, где она живет. Слишком чистая для этого мира. Китнисс не хотела, Китнисс не просила ничего из того, что ей досталось, Китнисс с радостью бы променяла весь выигрыш на отсутствие Голодных Игр. Забыть или отмотать время — если бы такое было возможно. Вернуться обратно туда, где она была просто Китнисс Эвердин, а не Сойкой-Пересмешницей, где ходила на охоту и главной ее проблемой в жизни была добыча пропитания. Где от ее стрел умирали только животные, где дома ждали мама и Прим, где осень несла запах смерти, но обходя стороной их дом (уже погиб отец, неужели мало?) А смерти — мало, смерть еще хочет, ненасытное клыкастое чудовище. Это не прекратится никогда, если молчать, если сделать вид, будто ничего не было, каждый год снова будут умирать люди (дети), а выживший, теперь точно только один, всю жизнь пронесет с собой боль, что не вытравить алкоголем. Морфлинг — тоже не выход, только шаг в пропасть. Да вспыхнет пламя. Китнисс смотрит на взрывы, считает, шевеля губами: раз-два-три-четыре… Здания рушатся, в ее зрачках отражаются вспышки. Огненная Китнисс — тоже смешно, она боялась платья от Цинны, боялась, что огонь обожжет ее, не доверяла никому из Капитолия. Цинна, Эффи, даже Хеймитч, все они в любой момент могли оказаться врагами — тогда и сейчас. Китнисс теряет все доверие к людям, осторожно проверяя каждого, всегда ожидая удара в спину, зная, что его не последует, но тем не менее не отпуская внутреннюю пружину. Тетива в Китнисс всегда натянута, а стрела готовится лететь в яблочко мишени. Да вспыхнет пламя. Пит у них, Пит считает Китнисс врагом, Питу промыли мозги — или нет, или она всегда была ему врагом в его понимании? Китнисс не хочет так, Пит медленно становится ей дорог, она помнит и булочку, что спасла жизнь ей и Прим, и помощь на играх, и слова про влюбленных, все помнит.

***

Финник Одэйр Китнисс не нравился поначалу, Финник широко улыбался, угощал ее сахаром, вел себя дружелюбно, но потому Китнисс и не хотела сближаться. У нее не может быть друзей, она не хотела больше иметь друзей — в этом мире они слишком легко умирают. Китнисс всегда под прицелом-наблюдением, Финник — тоже, их близкие вынуждены так же находиться в вечной ловушке. Дверь комнаты тихо скрипит, но лишь потому, что Китнисс хочет подать знак: я здесь. Она могла бы пройти бесшумно, умеющая бегать волчьими тропами, не оставляя следов. Энни Креста в заложниках у Капитолия, там же, где и Пит, и когда становится известно, что Финник знает, как пройти в лабораторию, Китнисс не может продолжать делать вид, что ничего не произошло. Он знает все тайны, ведь так? — Послушай, — Китнисс почти все равно, что о ней подумают. Ей давно плевать, перед спонсорами она вынуждена притворяться, это вопрос жизни и смерти, но в остальном — Китнисс нет никакого дела. — Я понимаю, тебе хреново. Но если ты знаешь, как пробраться туда, то почему не сказать? Ей жаль их — Финника и Энни, ввязанных в голодные игры и вынужденных играть по чужим мерзким правилам, но никто не освобожден от этих правил — пока что никто. У них появился хотя бы шанс, хотя бы попытка изменить творящийся вокруг ад, поэтому Китнисс — Сойка, поэтому они делают все, что делают, поэтому они готовы на риск. Может, у них получится — один раз ведь уже получилось нарушить все правила, неизменные годами. Если у тех Китнисс и Пита, почти ничего не знающих, поставивших на кон все — получилось, то теперь у них есть больше, у них есть информация, команда… Сойка-Пересмешница, черт бы побрал ее. Да вспыхнет пламя.