Не Танго

Хёнджин левой рукой крепко обнимает поперёк талии, пока его рёбра Чонин чувствует на своих лопатках, и это вообще никак не помогает. Из-за того, что Хёнджин выше, он стоит за спиной, но Чонин не то что его — он и себя-то в зеркале не видит. — Нет, нет, вот опять, не с той ноги, — снова вытаскивает из забытия уже недовольный голос, — Ладно, давай попробуем без музыки. Жар на спине сменяется холодком, потому что на футболке уже, видимо, огромное мокрое пятно. Это смущает, но меньше, чем факт, что у Хёнджина похожее пятно на груди. Чонин тащится к форточке и высовывает в нее нос, когда музыка стихает. Открыть окно полностью нельзя, потому что его долговязый (относительно, конечно же) напарник будет совсем не в восторге. Как хорошо, что горящее от смущения и стыда за свои косяки лицо можно так легко оправдать физическими нагрузками. Тем более, все знают, что Чонин легко краснеет даже от быстрой ходьбы. Хёнджин на фоне дышит, шагает туда-сюда, приваливается к стене на небольшую передышку, после которой начинается следующий круг ада. Под счёт, как и под музыку, Чонин идеально танцует синхронную часть, но потом приходит оно. Какой дебил додумался поставить ему за спину Хёнджина, которому на плечо нужно головой улечься, и при этом требовать чего-то от непослушных ног? — Левой, — напоминает Хёнджин, — Левой. Конечно же, это поможет Чонину, когда его личный сердечный приступ обнимает так крепко и над ухом повторяет одно и то же непонятное слово. Что это вообще за слово такое, «Левой»? — Чонин, левой, — почти шипит приступ, и Чонин сдаётся. — Да откуда я знаю, какая левая! — срывается он и хочет сорваться откуда-нибудь со скалы. — Что? Хёнджин замирает, и Чонин наконец находит в зеркале его лицо. Изумлённое, если можно так выразиться. Красивое до невозможности, с прилипшими ко лбу чёрными волосами, удивлённое тем, что кто-то не различает право и лево — а Чонин различает, просто не сейчас. Какой же позор, Господи. Хёнджин через зеркало смотрит ему в глаза, и Чонин отводит взгляд, делая ещё хуже, потому что замечает своё лицо. Красное, растерянное и, кажется, на грани слёз, с одуванчиком растрёпанных высветленных волос, на фоне которых красные щёки кажутся почти малиновыми. Ужас. — Левая — это вот эта, — Хёнджин смягчается и носком кроссовка подталкивает под щиколотку, — Шаг вправо, — он делает паузу, и Чонину становится совсем стыдно, когда его ногу продолжают вести, — Вправо — это сюда. Каким-то чудом они дошагивают две фразы, прогоняют их ещё раз под размеренный счёт, пока Чонин чувствует себя ребёнком, который только учится ходить (и хочет плакать). Конечно, можно сказать, что это просто шаги сложные, и так и есть, но дома по видео он выучил всё идеально и сейчас оттанцевал так же почти весь танец, кроме злополучной части в кульминации, где его лапать начинают. Шаг левой наискосок вправо, поворот, упасть Хёнджину на руку, дорожка шагов лицом к лицу, вращение, прогиб, выпад, пара шагов в стиле танго, вращение, точка правой пяткой. Невозможно. Хёнджин сжаливается, отпускает Чонина и идёт к заветной бутылке с водой, пока тот приходит в себя. В голове светлеет, танец вспоминается, теплится надежда, что если повторить часть сейчас, то всё получится. Чонин шагает левой вправо, и тело легко несёт его дальше под весьма бодрый счёт, потом ещё раз, и на душе становится легче. Хёнджин отвлекается от воды, просит станцевать ещё раз и радостно кричит: — Да-да-да, вот так! Сейчас было идеально! Чонин это и сам знает. Под чутким руководством он танцует всё под счёт, ещё пару раз под музыку, выслушивает хвалебные визги и морально готовится умереть от стыда. Потому что, стоит только Хёнджину обхватить его рукой, как левая и правая ноги меняются местами, вестибулярный аппарат отключается напрочь, зрение схлопывается до небольшого просвета в конце тоннеля. Хёнджин задумчиво чешет макушку, не понимая в чём же дело. Чонин надеется, что он и не поймёт никогда. Что партнёрша Хёнджина выздоровеет, вернётся, станцует с ним весь танец, потом они выступят вместе, а Чонина все забудут, как страшный сон, и будет он всю оставшуюся жизнь Хёнджина избегать, прячась по углам танцевальной школы. Но мечты остаются мечтами, партнёрша всё ещё в больничке с какой-то жёсткой ангиной, Хёнджину велели репетировать с приятелем из другой команды, и если девочке не найдут замену уже сегодня, то отменится номер — и тогда зря они все страдали. Грустно. Грустно от того, что в довольно тяжёлый период Чонин не то что ничем не может помочь — он ещё и головной боли добавляет. — Ты меня боишься? — вдруг спрашивает Хёнджин. Чонин на него глаза выпучивает до такой степени красноречиво, что бедняга даже осекается. — Тогда в чём же проблема… Чонин снова танцует сам, потом подключается Хёнджин, и ноги снова заплетаются. Хёнджин стоит, согнувшись и уперевшись подбородком Чонину в плечо, и это немного неприятно, потому что подбородок твёрдый, но терпимо. — Я тебя смущаю? Чонин зависает и не знает, что ответить, ведь, ну… Да? Хёнджин считывает это сразу, потому что вместо вранья, вроде "Пффф, да кто ты такой, чтобы меня смущать?" Чонин скорее промолчит — а он молчит. И чем дольше молчит, тем шире в зеркале растягивается ухмылка над ухом. Хёнджин кладёт руки ему на плечи, поглаживает, говорит не переживать и не бояться, обхватывает, как положено, поперёк, прижимает, успокаивает, и словно даже выдохнуть становится возможно (но так только кажется). А потом шепчет на ухо: — Давай, солнышко. И Чонин не путает ноги. Не сбивается с ритма, не вертится на целый оборот вместо сорока градусов, не меняет местами шаги и не гнётся мимо руки. Вместо этого он сразу же, когда нужно шагать левой, запинается о собственную ногу и летит вниз и вправо, ровнёхонько выскальзывая из объятий Хёнджина. Какого хрена, что за «солнышко» ещё? Не то чтобы раньше Чонин не сшибал всё вокруг, не срывал двери с петель и не бил чашки, лёгким движением бедра снесённые со стола вместе со столешницей. Просто сейчас он ну совсем палится. Как тут не, когда красная, кажется, даже кожа головы. И Хёнджин его определённо палит. По лицу перекошенному видно. Довольному такому, по которому приложить хочется, потому что Чонин в слишком уязвимом положении, а Хёнджин почти злорадствует, скотина, чтоб его. Чонин сворачивается на полу варёной креветкой и собирается лежать так до тех пор, пока с неба не явится Зевс и не поразит его молнией. Хёнджин серьезность намерений оценивает не сразу, успевает потыкать его носком в пятки, сходить отхлебнуть воды и посидеть рядом на корточках. Когда болезный не передумывает, он, приговаривая «ну чего ты?» пытается как-то помочь, поглаживает по плечу и значительно притихает. Сделав вывод, что от Зевса нет и не будет никакой пользы, Чонин на полу садится, но позу креветки держит, уткнувшись носом в колени. Хёнджин гладит вдоль позвоночника. — Эй, всё хорошо, не переживай. Это не конец света. Всё нормально, правда. Мы отлично станцевали все остальные части, и даже если эту не прогоним сегодня, то всё нормально. Мы добрались почти до конца, первую половину вообще всю отработали. Если не получится, то ничего страшного, просто пойдём домой. На что только не пойдет ради репетиций танцор всея танцоров Хёнджин. Если бы не эта его черта, то так и не научился бы танцевать. Чонин чувствует тепло рук на плечах и поднимает голову. Ладно. Надо сделать что-то. Время в любом случае течёт, конец близок, его надо только дождаться. Хёнджин взлохмачивает его волосы и ковыляет до ноутбука. — Уже поздно, давай последний раз попробуем и будем собираться. Душа уже, наверное, покинула тело, всё уже пустое, неважное. Какая разница, как он теперь станцует, если Хёнджин уже насквозь разглядел кринжового парня, которому нравится, и наверняка тоже испытал неловкость. Это легко понять: довольно неловко находиться рядом с кем-то, кому ты нравишься невзаимно. Хёнджин держит дистанцию, не вжимается в спину теперь, и Чонин танцует всё правильно. Как и договаривались, Хёнджин выключает музыку, достаёт из рюкзака телефон, читает сообщения, перелистывает чаты, и в какой-то момент из его горла вырывается возглас чистейшего драматичного недовольства. — Что случилось? — Они отменили номер. Замену не нашли. Но ужасно не это, а то, что написали об этом через пять минут после начала тренировки. Мы могли бы всё это время праздно шататься и фигнёй страдать, а страдали только здесь. И правда. Чонин мог бы не страдать здесь, да? Было бы здорово. Не краснеть, не смущаться и не конфузиться перед зефиркой из другой группы, по которой слюнки текут с самого начала года, когда группы поставили в вечернюю смену. Но теперь совместная обязаловка закончилась, как-то в глаза смотреть друг другу надо, зефирка хитрюще улыбается, и Чонин прикидывает, в какую бы другую танцевальную школу записаться. Может, в ту, что подальше от дома, зато подешевле? Он хватает рюкзак, впихивает в него бутылку с водой на донышке, вешает худи на плечи и выходит из зала. Вот и потанцевали. Всего хорошего, до встречи. Дома приходится помыть посуду, убраться, принять душ, найти что-нибудь съедобное — всё, что отвлечёт от реальности, в которой Чонин является маленьким сгустком неловкости и палевности. Все дела делаются за полтора часа, кроме последнего, потому что в холодильнике только чеснок и соевый соус, а в ящиках обнаруживается единственный малюсенький леденец, которого хватает, чтобы придать сил и выставить Чонина за дверь. Если бы не конфета, никогда бы он не встал с кресла холодной зимней ночью за продуктами. Уже около дома, с пакетом, Чонин чувствует себя лучше, выдыхает в воздух пар, а в прихожей и вовсе подпрыгивает на радостях, предвкушая поздний ужин — и желудок не может не быть с ним солидарен. Проблемы будут завтра, а сегодня в меню лапша, печеньки и тёплое одеяло в свежем пододеяльнике. Пока на плите греется вода, Чонин шатается по квартире, находит телефон и пролистывает уведомления, открывает самое пугающее, потому что от Хёнджина. «У Сороконожки вышла хоряга на двоих, давай сделаем? Вот видос» Оу. Разве Чонин не вёл себя тупо или крипово? Хёнджина это не напугало? Он что, ненормальный? Или он не понял? Или Чонин ему тоже нравится? Не дай бог, конечно, но… Ну, то есть, дай бог… Но… Может же быть такое, правда? Иначе с чего ему Чонина так заботливо поглаживать и подбадривать, верно? Но у Сороконожки сложные хоряги. «Поищи кого-то, кто не запинается о свои ноги» «Нет, я хочу с тобой» О, господи. Ладно, какая разница. В любом случае, если после всего, что было сегодня в зале, Хёнджин предлагает ему хорео, тем более от Сороконожки, то, наверное, готов к последствиям. Кажется, всё не так уж плохо, и даже не придётся искать новую студию. А вот новые нервы можно начинать искать уже сейчас. Чонин, перешагивая через игрушечного кота (и через себя заодно), соглашается. Сначала соглашается, а только потом, когда дует на горячую лапшу, открывает видео и на пятнадцатой секунде обжигает язык, а по ощущениям — всё лицо. Серьёзно? Хёнджин хочет станцевать это? Танец, в котором партнёры не липнут друг к другу только первые пятнадцать секунд, пока не начинается музыка? Где там этот Хёнджин, пусть пояснит. «А поцелуй в конце тоже часть хореографии?» Чонин ловит микро-кризис, когда приходит ответ. Ну или вопрос. «А ты против?» Действительно.