Пара слов о войне

Из рассекшего стену портала одним из последних вывалился Геллерт. Выглядел он неважно, как и все они, вернувшиеся с фронта: потрепанный, бледный и до крайности усталый, но вряд ли кто-то со стороны был способен уловить настоящую степень его истощения. Альбус успел насладиться кадрами хроники, поднятыми из чьих-то воспоминаний, и несколькими колдографиями, вынесенными под обстрелом прямо из-под антиаппарационного купола при Аррасе. На одной из таких фотографий Геллерт, резким взмахом палочки, останавливал фугасный снаряд. Стокилограммовая махина покорно, словно щенок перед хозяином, зависала в воздухе так и не коснувшись земли, медленно скручивалась вдоль своей оси, обнажая мертвое нутро, и распадалась на ритмичные составляющие: кольца, стальные ленты, мелкую взвесь золоченной пыли, звездчатых конструкций и не разорвавшегося заряда. Если отрешиться от ужасающей силы, заключенной в этом простом действе, то происходящее завораживало своей красотой; стальной сердечник выворачивался, мерцал и переливался, составные части двигались словно осколки цветного стекла в трубке детского калейдоскопа. Это была трансфигурация высшего уровня, основанная на глубинном знании магловской механики, что само по себе не могло не восхищать. Альбус десятки раз видел, как Геллерт останавливает в воздухе пули, выставляя перед собой плотный щит из сгущенного воздуха, а после, разворачивает инерцию и отправляет их обратно с точностью, неподвластной даже тренированным магловским снайперам. За восемь месяцев войны (бойни, Альбус, бойни) успело произойти многое. Геллерт, например, оказался уже дважды подстреленным, так и не долечил пробитое плечо, трижды падал в обмороки от банального истощения (благо происходило это далеко за пределами колдообъективов) и едва не загремел на тот свет от обильной кровопотери. Альбус ненавидел себя, отпуская его одного на поля сражений, но сам почти не покидал Британии — и Хогвартса. С началом войны Гриндевальд постоянно пребывал где-то далеко и был так загружен делами, что виделись они в лучшем случае раз в несколько дней. И это при том, что Геллерт исправно в любую свободную минуту мотался в Британию прямым портключом, а иногда и вовсе аппарируя прямо из едва окончившейся кровомойки. За восемь месяцев они успели потерять столько верных и талантливых магов, сколько, не смогли уничтожить все годы инквизиции разом. Каждый день приходили новые сводки, новые имена вычеркивались из списка, а слезы слепили вдов, матерей и сестер. Геллерт не сказал ему ни слова в упрек, но Альбусу и не нужны были слова, чтобы провалиться в объятия всепоглощающей вины. Если бы он раньше прислушался, стольких потерь удалось бы избежать! Но ни он, ни все магическое сообщество, никогда не воспринимали достижения маглов со всей серьезностью, сколько бы Геллерт ни срывал горло, доказывая обратное. С запоздалым стыдом, Альбус поймал самого себя на постыдной и высокомерной мысли: упоенный силой, рожденный с магией в крови и ни на мгновение с ней не расстававшийся, он пребывал в преступной уверенности, что справится с чем угодно. Что нет никого — и ничего, способного посоперничать с ним в таланте, изощренности и умениях. Что маглы — лишь дети, едва научившиеся ходить, им никогда не достичь его уровня, не стать… равными? Однако это не связало ему руки, напротив. Альбус, запертый в Хогвартсе как хищник в клетке, без сна и отдыха работал на трансфигурационными уравнениями, способными помочь в предстоящих операциях. В кратчайшие сроки на свет родились первые щиты, отводящие пули и осколки снарядов. Они работали с инерционными полями и навешивались под каждый сердечник последовательно, требовали определенного уровня концентрации и никак не подходили для массового применения хотя бы потому, что были громоздкими и неудобными, словно костыли. Но даже это уже было кое-что. Спустя три месяца они с Геллертом значительно доработали формулы, облегчив составляющие энтелехии насколько возможно. Не последнюю роль в этом сыграло очередное ранение Гриндевальда, который упрямо лез в самую гущу событий под вражеский обстрел. Маглы использовали в той заварушке новый вид патронов, под который ни у Геллерта, ни у Альбуса не нашлось правильной формулы, в результате чего пуля, достигнув щита, расщепилась на составляющие и вошла многочисленными осколками Геллерту в печень, разрывая мягкие ткани в труху. Он тогда чуть не умер от потери крови и попал в руки медиков уже в полубессознательном состоянии. Альбус искусал пальцы до крови, пока ждал хоть каких-то новостей, хотя думал, что еще в детстве избавился от этой дурной привычки. Он все же покинул Хогвартс и тройным портключом добрался до Реймса, чтобы самолично убедиться, что короткая записка Геллерта не лжет и с ним действительно все в порядке. В порядке ни черта не было, но и самое страшное было позади. Геллерт сидел на больничной койке бледный как мел, улыбался запекшимися губами, но выглядел… почти нормально. Лишь руки дрожали, да зрачки разноцветных глаз были до предела расширены от того количества зелий, что влили в него колдомедики. Альбус повалился на колени перед низкой койкой и взял его холодные ладони в свои, прижался лбом, и сидел так около получаса, игнорируя любые попытки Геллерта до него достучаться. Они вернулись в Британию вместе в абсолютной уверенности, что формулы отводящих щитов необходимо доработать во что бы то ни стало. И теперь — вот это. Преобразование на таком уровне требовало не просто мастерства, а высочайшей сноровки. Ловкости. Реакции, в конце концов. Геллерт уже пару недель как оставлял везде обрывки формул и какие-то вычисления, но Альбус не спрашивал, над чем он работает, — не до того было и своих дел хватало с головой. Однако краем глаза он все же заглянул в его черновики и пофыркал с легким недоверием: Геллерт привычно далеко ушел в своих росчерках от первоначального плана и полностью игнорировал какие-либо правила. С кем-то иным это могло бы привести к катастрофе, но Гриндевальда вело тонкое чутье, присущее исключительному величию. Он был не просто сильным и талантливым магом, он умел смотреть на вещи под иными углами и там, где Альбус в противовес следовал знакомым, пусть и усложненным, алгоритмам, выбирал совершенно другой путь — разрушительный, хаотичный, но подчас намного более действенный. Альбус стоял с самого края плотно сгрудившейся у портала толпы и ждал, пока журналисты угомонятся и рассеются по временному лагерю. Ждал, когда можно будет подойти к измученному бойней, но больше — глупыми вопросами, Геллерту и просто взять его за руку, убедившись, что он Дамблдору не мерещится. Альбус страшно боялся его потерять, и обнаружил в себе этот страх совсем недавно. Он всегда воспринимал смерть со спокойным смирением, даже любопытством, но при одной мысли о неподвижном, мертвом теле Геллерта, о его навсегда застывшем взгляде, Ала пробивало ледяной испариной и дрожью, бросало во что-то очень напоминающее истерику. Учитывая последние обстоятельства и то, как близко Смерть уже подбиралась к нему, Альбус чувствовал, что буквально превращается в нервную наседку с чуть что дрожащими руками и топкой испариной страха над верхней губой. Защелкали вспышки, на Геллерта и вернувшихся (выживших, Альбус, Мерлин мой!) волной плеснулись вопросы. Каждый старался перекричать другого, пробиться ближе, поймать лучший кадр. Геллерт устало жмурился, морщил нос, но все же чуть улыбался. Длинные волосы его сбились в неаккуратные локоны, у лица слипшиеся от копоти и крови, а совсем уж неприлично отросшая челка падала на глаза, пряча разноцветный взгляд за мягкой тенью. Ленту он где-то потерял; рукав распахнутого кожаного плаща оказался разорван, а скулу перечеркивала подсохшая коростой ссадина. Альбус смотрел на него безотрывно, испытав вдруг настоящее откровение — он любил этого человека до той самой грани, за которой начиналось настоящее безумие. И если бы Геллерт повелел, то спокойно и смиренно переступил эту грань ради него. Геллерт, словно уловив его мысли, вдруг вскинул голову, оборвав себя на полуслове. Безошибочно нашел Альбуса глазами и улыбнулся. Мягкие морщинки разбежались от уголков его ярких глаз, одна щека заломилась юношеской ямочкой. Геллерту было уже под сорок, но стоило ему улыбнуться, и вся мальчишеская суть с ужасной спешкой и крайней неуклюжестью принималась лезть наружу. Впрочем, ни он, ни Альбус никогда не выглядели на свой истинный возраст — быть может, еще и из-за этого Гриндевальда не воспринимали всерьез, умудренные опытом седые мужи, вершащие судьбы мира. Но для первой седины в них с Дамблдором было слишком много нерастраченной силы, а в Геллерте, к тому же хватало, природной спеси (о, ее хватило бы и на троих таких!), нахальства и непосредственности, чтобы зваться «юнцом» до конца своих дней. Ровно в этот самый момент непосредственный и нахальный Геллерт бесцеремонно отодвинул в сторону одного из репортеров и шагнул прямиком к Альбусу. Дамблдор на это лишь фыркнул, оправляя стекшие на самый кончик носа стекла очков. Несколько колдокамер тут же повернулись к нему. Геллерт что-то негромко сказал — Альбус видел, как движутся его губы, но разобрать что-то за гомоном толпы не представлялось возможным, а он лишь коротко улыбнулся в ответ, качнув головой. Геллерт нетерпеливо подкатил глаза и принялся решительно протискиваться через толпу, однако на середине путь ему преградили не менее амбициозно. Взгляд Гриндевальда на миг сделался жестким, таким, что Альбус допустил мысль, что он схватится за палочку, но маска безразличия быстро сгладила черты. Альбус закусил губу, помедлил и пошел навстречу. Толпа расступалась перед ним — его узнавали; пожалуй, он был известен не менее самого Гриндевальда — Золотой Альбус Дамблдор! — это льстило и тревожило одновременно. С Геллертом разговаривал глава австрийский магической канцелярии, тучный седовласый мужчина в дорогой бархатной мантии. По правую руку от него стоял молоденький секретарь, придерживая тяжелые даже на вид кожаные папки; его и без того криво повязанный галстук сбился на бок. Слева прямила спину высокая блондинка нордической внешности со значком атташе французского министерства. На согнутом локте изящно, чуть на отлете лежал пухлый блокнот, по которому скользило самопищущее перо. Альбус помедлил: он прекрасно знал отношение Геллерта к властьимущим, особенно к тем, кто по его мнению являлся «зажравшимся сукиным сыном». Стоило подойти, в конце концов, здесь собралось слишком много журналистов, однако что-то заставило Альбуса остановиться за чужими спинами, поглядывая на расслабленное лицо Геллерта. — …Эта чарующая магия. Вы просто обязаны, нет, я настаиваю, чтобы вы прямо же сегодня! — отправили в редакцию «Венского котла» черновой набросок статьи об этих чарах. Трансфигурация подобного уровня да еще и выполненная с такой изящной простотой — и столь высокой эффективностью, герр Гриндевальд… Их должен знать каждый, кто сегодня идет на фронт сражаться за свою страну! Взгляд Геллерта неуловимо изменился. Альбус закусил щеку изнутри и коротко качнул головой, но Гриндевальд дернул углом губ в ответ на его предупреждение и выдохнул столь ласково, будто разговаривал не с «зажравшимся ублюдком», а с юной любовницей. — Сражаться за свою страну? — нежно перепросил он, растягивая губы в улыбке, и чуть придвинулся, нависая теперь над Гильбесом Фраендбурхом (Альбус наконец вспомнил его имя!) на добрые полголовы, — Вы, герр Фраендбурх, должно быть хотели сказать «умирать». И неожиданно хрипло рявкнул, заставив Гильбеса отшатнуться прочь с удивительной прыткостью для столь тучного тела: — Ведь они, черт вас побери, эти молодые мальчишки, идут на верную смерть! А вы — что? Вы предлагаете мне сесть писать статью в «Продвинутую трансфигурацию сегодня»? О, рассеянно подумал Альбус, началось. Уголки губ заломило от сдерживаемой усмешки, но он не позволил ей воплотиться, утопив, словно долгий зевок. Геллерт резко развернулся на каблуках, выкинул вперед руку с раскрытой ладонью, — этот жест вышел у него до того лаконичным и уверенным, что даже Альбус принял его театральность как данное. Гриндевальд тряхнул растрепанными волосами, отбрасывая спутанные пряди от лица, обвел притихшую толпу взглядом и произнес чуть нараспев, не повышая голоса, но его и так слышал каждый. — Пока наши братья и сестры, мужья и жены погибают на чужой войне, наш уважаемый премьер-министр предлагает мне… написать статью. Потратить вечер, быть может, два. Увековечить, так сказать, свое имя блестящим открытием, — Геллерт криво усмехнулся так, как умел только он: подначивающе, но с горьким весельем. Альбус не видел его лица, но легко разобрал усмешку в голосе и отзеркалил ее мгновением спустя, прежде чем Геллерт вновь обернулся к Фраендбурху, склоняя голову к плечу, — Думаете, мне есть дело до вашей газетенки? Думаете, если бы я мог не спать, не есть, дьявол вас побери, не уставать — я бы стоял сейчас здесь? Нет, герр Фраендбурх, я бы сутками торчал на передовой, пытаясь спасти так много наших с вами собратьев, как Смерть мне позволит. Я бы всеми силами пытался закончить эту гребаную войну. Войну, в которую вы вмешали нас по глупости своей или в жадности порывов. Гриндевальд замолчал, переводя дух. Он презрительно отступил на шаг, словно даже стоять рядом с Гильбесом ему было тошно, и прикрыл глаза, нервно растирая лоб ладонью. Люди за его спиной молчали, казалось, и вовсе не дыша. Альбус так и застыл с приклеенной к губам усмешкой, ожидая кульминации, которая вот-вот должна была случиться. — И теперь вы приходите ко мне… Ко мне, который только вернулся из-под Арраса. Там была бойня, настоящая бойня, герр Фраендбурх, вам стоило поприсутствовать для общего развития, правда мантию пришлось бы сменить… — теперь Геллерт говорил негромко, устало и глухо, не отнимая ладонь ото лба. Пальцы его чуть заметно дрожали, но голос оставался тверд, искрился сталью, — И предлагаете мне написать статью. Об умелой трансфигурации фугасных снарядов. — Геллерт негромко и горько расхохотался, запрокинув голову, и, наконец, прямо взглянул на премьера, нервно облизывавшего сухие губы, — А давайте пустим на первую полосу еще и фотографии… Гриндевальд вскинул палочку, очертя в воздухе пылающий золотом заголовок: — «Что случится, если вы не освоите данное преобразование», страница двадцать семь, обязательно покажите своим детям. Все эти, знаете, оторванные конечности, развороченные животы, внутренности по грязным воронкам артобстрела. По-моему, отличное воскресное чтиво, что думаете? Герр Фраендбурх молчал. Молчала толпа вокруг. Молчали обычно такие оживленные журналисты, опустив колдокамеры и глаза. Геллерт обвел всех их медленным пронзительным взглядом — словно в душу заглянул. С самого края площадки неожиданно раздался надсадный кашель. Вверх взметнулась окровавленная рука. Альбус прищурился, поверх голов узнавая одного из вернувшихся вместе с Геллертом из-под Арраса. — Грин-де-вальд! — по слогам проскандировал он хрипло наглухо сорванным горлом. Тряхнул кулаком и повторил, на этот раз громче, — Грин-де-вальд! И снова, снова. На третьем витке их было уже пять, на четвертом — десять, на пятом имя Геллерта скандировали уже полсотни — вернувшиеся, те, что видели его в бою, те, что уже и не надеялись увидеть родных, те, которых он спас своей магией, своей силой, своей уверенностью. Вновь защелкали фотоаппараты. Толпа орала и бесновалась, взметая вверх палочки. Золотые геммы даров засверкали в воздухе. Грин-де-вальд! Грин-де-вальд! Грин-де… Альбус спрятал ухмылку за упавшими вперед рыжими прядями, выбившимися из легкой косицы. Он низко склонил голову, пользуясь тем, что все увлечены, скользнул к Геллерту вплотную и уложил узкую ладонь ему на грудь. Гриндевальд отвлекся от созерцания общего безумия и перевел на него пылающий огнем взгляд. Улыбнулся так яростно и ярко, что Альбусу захотелось поцеловать его прямо здесь, наплевав на собравшихся, на вспышки колдокамер, на все запреты. Но он сдержался, обхватил лицо Геллерта ладонями, прижался лбом к его лбу, на миг прикрывая глаза. Их, конечно, не преминули тут же сфотографировать, впрочем, плевать. — Обязательно было это делать? — почти не размыкая губ прошептал Альбус, все еще не выпуская лица Геллерта из своих ладоней. Они держались опасно близко и смотрели только друг на друга, словно всего остального мира за плечами не существовало в помине. — Не смог удержаться, — шепнул в ответ Геллерт и вдруг крепко обнял, притискивая к себе и укладывая подборок на плечо. Альбус ощутил его дрожь, и запоздало осознал, как сильно на самом деле Гриндевальд устал. — К тому же, Фраендбурх подкинул такой отличнейший повод… — Пошлый актеришка, — ласково прошептал Альбус, отстраняясь. — Давай убираться отсюда, ты едва стоишь на ногах. Геллерт в кои-то веки не стал спорить, лишь устало кивнул и вложил свою ладонь в его, позволяя себя аппарировать. Оказавшись в их маленькой, арендованной в старом Лондоне квартире, первым делом повалился в кресло, даже не сняв грязного плаща, вытянул ноги и откинул голову на высокую спину, блаженно закрывая глаза. Альбус замер над ним, скрестив на груди руки и небрежно поигрывая палочкой. Взгляд его сделался строг. — И сколько в этой игре было правды, Гел? Процентов шестьдесят от силы?.. Геллерт лениво приоткрыл один глаз, поерзал, устраиваясь поудобнее и подтянул повыше колено, принимаясь развязывать шнурки на высоких ботинках. Настолько устал, что не готов был использовать даже простейшее бытовое заклятие. Альбус покачал головой и взмахнул палочкой — ботинки Геллерта ровно встали у порога, плащ взлетел на вешалку и по-собачьи встряхнулся, сбрасывая большую часть грязи. Гриндевальд благодарно кивнул. — Восемьдесят, Ал. Альбус цыкнул и качнул головой. — Ну уж мне-то не лги. Твой максимум — семьдесят два, Гриндевальд! — Почему… два? — брови Геллерта изогнулись в искреннем непонимании. Обычно он не демонстрировал эмоции столь откровенно даже наедине с Дамблдором, но сегодня вымотался настолько, что нарочно держать лицо не стремился. Альбус подошел и опустился перед креслом. Лежащая на подлокотнике бледная ладонь Геллерта дрогнула, пальцы раскрылись, — и Альбус понятливо прижался к ней щекой. — Ладно. Три. Накину тебе процент за неземную красоту. — И обаяние! — фыркнул Геллерт, слабо погладив его по щеке. Он вдруг посерьезнел, запуская ладонь в растрепанную косу Альбуса, поглаживая чувствительную кожу за ухом, — Как бы то ни было, Ал, там действительно была бойня. Я не хочу… Хочу как можно скорее все закончить, правда. Альбус коротко кивнул и поцеловал чужое запястье сухими губами, прежде чем отстраниться поднимаясь. — Мы закончим так скоро, как сможем. Я обещаю. Но Геллерт Гриндевальд его уже не слышал. Он беспробудно спал глухим сном смертельно уставшего от жизни человека.