Эта зима будет хорошей

эта зима будет хорошей, самой хорошей, самой волшебной из всех королевских зим.

— Эта зима ведь будет хорошей? — с надеждой спрашивает Алексей, всматриваясь в глаза сестры. Бедняжка, опять всю ночь дурно себя чувствовал, за что только Бог посылает детям испытания? Брат ее совсем маленький, а в глазах у него боль и тоска взрослые. Григорий Ефимович, их добрый друг, молитвами лечит цесаревича, а не помогает ему ничего, а с тех пор, как и друга их не стало, все лишь на худшее. Войны-войны-войны. О, как же Мария любила солдат! Как же восхищали ее мужчины в форме, храбрые защитники их родины! В детстве ей хотелось поцеловать всех тех, кто проходил под окном в торжественном марше, красуясь яркими новыми мундирами, да нянюшка сказала, что маленькие девочки не целуют солдат… какой же глупой и наивной была тогда Мэри! Она восхищалась красотою вычищенных до блеска пуговиц и галунов, стройностью их шага, подтянутостью их осанки, но понятия не имела, что на самом деле делают военные, пока не узнала точно. Пока не выросла, из категорично обвиняющей японцев девочки превратившись в девушку, и обвинять никого более не хотелось, хотелось плакать: дядя Вилли в одно мгновение превратился во врага. Все они плакали, все девочки. Все они отправились в госпитали после, как сестры милосердия, и как же Марии было жаль, что ей позволили только шить белье, щипать корпию да развлекать раненых, что она ничего не могла сделать для исцеления их боли, как старшие… Она старалась утешить их души, она знала все о пациентах Мариинского госпиталя, она говорила с ними, слушала их, и они любили ее, Мария это чувствовала. Иногда в шутку спрашивали, как поживает их дядя Вилли; как будто мог после всего случившегося человек этот быть им дядей! — Маш? — Алексей тянет ее за руку, нетерпеливо требуя ответа, будто то, что сестра скажет, истина подлинная. А что она скажет? Война идет. В народе неспокойно. Люди умирают; в госпитале младших княжон берегли от зрелищ, которые могли напугать их слишком, но не укрыли бы от них правды. Растили их намеренно не в роскоши и неге, а взрослые они, тем более, понимали все. Но они-то взрослые, а Алеша — нет. — Маш, зима будет хорошей? — Самой хорошей, — отвечает Мария, заботливо поправляя одеяло братишке. — Самой волшебной. Спи. Алексей моргает сонно, под одеяло забирается. Мария тихо выходит из его опочивальни, нянюшке одними губами шепчет: «заснул», и так же тихо скользит к собственным покоям, где наверняка ждет ее Анастасия. Всегда неразлучные; так вышло, что княжны были разделены самостоятельно на две пары, большую и маленькую, как звали в семье их. Анастасия в маленькой паре была главною, несомненно — Мэри уступала ей во всем, всем шалостям потакала и сама подхватывала затеи сестры, извиняясь после за двоих, если что-то шло не так. Они играли в теннис, танцевали под граммофон, ставили театральные сценки… Сейчас не хочется ни тенниса, ни музыки, ни театров. — Настя? — Мария заглядывает в комнату. Не ждет, что сестра будет спать, знает — не спит. Зажигает свечу, и комната озаряется теплым светом, а за окном падает снег — самая лучшая обстановка, чтобы вместе залезть под теплое одеяло и рассказывать друг другу сказки. на ходу выдуманные, но и того не хочется. — Алеша заснул. Она садится на постель сестры, скидывает туфли, вытаскивает из волос заколку. Вздыхает, глядя на танец снежинок, и вдруг резко говорит: — Шилов умер. Пациенты Мариинского госпиталя, хоть и окруженные заботой и уходом, все же иногда не выздоравливали. Рана могла казаться не тяжелой, но если разовьется воспаление или осложнение… всякое бывает. Мэри вокруг унтер-офицера Сергея Шилова чуть больше, чем вокруг других раненых вертелась, все боялась, что Настя вспомнит Деменкова, поддразнит, мол, еще один кавалер — а она взаправду немного, самую малость Деменкова своего вспоминала. Известие о смерти Шилова внезапным было, и смерть тоже внезапной: лихорадка началась, горячка, не спасли. На то воля божья, сказал бы Григорий Ефимович. — Снег на пепел похож, — тише произносит Мария, невидящими глазами уставившись в окно. — Ох, не могу, Настя, страшно мне! — признается княжна. — Все думаю, будто дурное что-то должно случиться. Пустые мысли, а покоя не дают, да и война… — она находит руку сестры и сжимает ее ладонь. — Пустые мысли. А Шилова — жалко, да что же поделаешь.