Преступления Альбуса Дамблдора

— Геллерт, Мерлин мой, Лерт! — Альбус жался к нему, цепляясь за плечи, уткнулся пылающим лицом в волосы и шумно вдохнул. Пальцы его то сжимались, то разжимались как когти у кошки, острые аккуратные ногти скребли плотную темную кожу. Геллерт раздраженно выдохнул и попытался его отстранить, но Дамблдор прошептал что-то и вдруг вскинул совершенно больные темные глаза. — Ты пришел. Геллерт поймал его взгляд и замер словно перед василиском. Альбус смотрел с такой глухой жаждой, что становилось физически больно. Геллерт знал и, не было смысла прятаться от самого себя, разделял его чувства. Все обрушилось на него в один миг, словно не было этих лет порознь и старые обиды оказались стерты, забыты, вынесены за скобки как нечто совершенно несущественное. Как же он скучал, о, Мерлин, как же скучал!.. В широких зрачках напротив отражалось его собственное лицо — бледное, изможденное, строго-суровое, но Альбус вглядывался в его незаметно изменившиеся черты так, словно не мог насмотреться. Он подался вперед неуловимым слитным движением с вполне однозначным намерением коснуться губ Геллерта, но тот остановил его, придержав за плечи. — Я пришел не ради этого, — сухо от пережимающей горло досады обронил он. Альбус легко подчинился, замер, бесцельно блуждая взглядом по его фигуре, лицу, то и дело коротко облизывая пересохшие губы. Они стояли в какой-то магловской подворотне: темной и грязной; от неплотно прикрытых мусорных баков тянуло сладковатой гнилью разлагающихся фруктов. Но даже это было лучше, чем то, что было до. Так близко, что дыхание смешивалось, щекотало губы; Альбус лукаво улыбнулся — знакомо, чарующе, как улыбался ему лишь летом девяносто девятого, когда мир казался простым и понятным, а их чувства стали тем откровением, которого недоставало, чтобы постичь все его тайны. Геллерт нахмурился, поджимая бледные губы. Резко прочертился на коже застарелый шрам, когда-то рассекший его плоть по чужой вине. Альбус зацепился за него взглядом, подался вперед и коснулся бледной, истончившейся со временем нити кончиками пальцев, словно она, единственная, протянутая сквозь время, нить боли и сожаления, стянула их сейчас друг к другу. Геллерт сжал его запястье и отбросил руку. — Тогда зачем, если не за этим? — насмешливо спросил Дамблдор, играючи возвращая контроль над собственными чувствами, а на лицо — маску вежливого интереса. Гриндевальд коротко выдохнул сквозь сжатые зубы. — Неужели попытаешься вразумить меня? Ты, Лерт? После стольких лет отчуждения? С губ его сорвался тихий смешок, но за непринужденной насмешливостью пряталась злость. Злость пополам с застарелой болью. Геллерту уже не в первый раз за вечер захотелось ударить его по лицу, окоротить — не словами, так хотя бы раскрытой ладонью, запечатать чужой рот, заставляя давиться собственным больным манифестом. Но он лишь оскалился в ответ и толкнул Альбуса в грудь, впечатывая лопатками в обшарпанную кирпичную стену. Лицо Дамблдора вдруг исказилось в неясной судороге; он зажмурился, но тут же лаской извернулся в его руках, схватил за запястье и потянул, шепча одними губами с глухой болезненной тоской: — Ладно, ладно, как хочешь! Только не… не уходи сейчас…

***

Ночной Бергале пылал огнем, светился и переливался, словно елочная игрушка, раскрашенный всполохами алого, бордового и темного багрянца. Феникс вспыхивал на плещущихся по ветру знаменах, расправляя мощные крылья, оборачиваясь тонким длинноносым профилем с треугольной геммой даров смерти, над головой у которого поднималось жуткое зарево пожара, а из него, истлевая, вновь являлся феникс. И так по кругу. Геллерта быстро замутило от этой рекурсии: он лениво вскинул палочку и сжег плакат в настоящем огне, с тяжелым удовольствием наблюдая, как сизые обрывки ложатся на грязную мостовую. В развалины бывшего города набилось так много народу, что яблоку негде было упасть. Молодняк гнездился по рассыпающимся от времени крышам, на выступах скал, оплетающих Бергале природным амфитеатром с севера, на уступках древних колонн и прямо на камнях вокруг импровизированной сцены, где пылало живое яростное пламя, дожидаясь своего хозяина. Большинство из пришедших были так молоды, что от одного взгляда на них у Геллерта начинали ныть зубы. Когда-то и они были такими: глупыми, беспечными. Безмозглыми. Кто бы мог подумать, что все закончится так?.. Славу преступника и убийцы пророчили именно ему, однако Геллерт уже тогда, летом девяносто девятого, отчетливо различал, что скрывается за яркой улыбкой Альбуса Дамблдора. Дикая красота, яростная сила и безумие, — вот что стоило сохранить о нем в истории, но тогда, жарким июльским полднем все казалось неважным, напротив, до ужаса притягательным, и Геллерт, сам того не осознавая, подкармливал безумие чужого разума не словами даже — одной лишь мыслеформой, отраженной на дне чернеющих зрачков. Если бы он умел сожалеть, он бы сожалел, быть может, даже покаялся, но к счастью, Гриндевальд был с детства лишен подобных причуд. Толпа нетерпеливо гомонила, рассаживаясь группками. Знакомились, обменивались рукопожатиями, задорно хлопали друг друга по плечам и делились припасенной снедью, словно приехали на школьный пикник. Все это напоминало какой-то дикий шабаш, веселую практику пьяного гадания перед костром на Самайн, и никак не напоминало то, чем являлось на деле — страшным посмертием еще не свершившейся революции. Геллерт старался держаться в тени, не снимал тяжелого капюшона. Здесь были такие же, как он, старшие, сильные, но не слишком смелые — или напротив, осторожные чрезмерно, — они несли на себе печать сложных чар отвода глаза или легкую дымку изменения внешности. Прятали лица, или не прятали, но тогда становилось понятно, что лица эти принадлежат им не более суток. Геллерт пришел почти обнаженным: с одной лишь палочкой по-военному у бедра, без привычных амулетов, открытый и беззащитный на вид. Смотрел прямо, не улыбался, но и не отводил суетливо взгляда, встречаясь с кем-то глазами. Цепко ловил толпу, запоминая, сравнивая. Все больше поражаясь и разочаровываясь. Вокруг него резвились дети. Наивные, глуповатые в силу быстротечной своей юности, внушаемые дети, которые видели в Альбусе того, кем он никогда не являлся. Того, кем он попросту не смог бы стать. Но: безумие кровавого феникса стало заразней испанской чумы. Геллерт занял место поодаль от сцены, сложил руки на груди и приготовился ждать. Альбус любил эффектные появления, как любил и слегка затягивать ожидание, изматывая мятущиеся разумы нетерпеливым трепетом. Он был таким и в их единственное лето, подчас оставляя Геллерта дожидаться его на пороге смешные полчаса, пока сам он наверху выбирал из — Мерлин, прости! — трех своих цветастых жилетов тот самый, идеально подходящий для послеобеденной прогулки по лесу. И никогда, никогда не извинялся словами, за что Геллерт раскусывал ему губы в кровь. Толпа звучала все громче, пульсируя и пылая экстазом по силе своей напоминающим экстаз религиозный, заряжаясь друг о друга словно звенья одной цепи. Геллерт обвел собравшихся пронзительным взглядом, отмечая несколько таких же как он темных фигур, замерших по периметру площадки. Дамблдор не таился. Он готов был сообщить всему миру, где собирается учинить очередной перфоманс. И, конечно, приглашал на представление всех, в том числе и достопочтенных стражей магического правопорядка. Геллерт узнал несколько лиц, не скрытых отводящими чарами: именно они сопровождали Улефина в его заведомо провальной попытке уговорить Геллерта Гриндевальда ввязаться в чужую войну. Что ж, кое-что им все же удалось, как минимум Геллерт оказался достаточно заинтересован, чтобы самолично почтить представление очередных Альбусовских «Тезисов» своим присутствием. Он гнал от себя мысли, что просто соскучился. Хель побери, он скучал по Альбусу Дамблдору каждую минуту, но научился с этим жить, примирился, как примирился с тем, что мир не станет принадлежать ему по щелчку пальцев, каким бы расчудесным и талантливым магом он ни был. Геллерт научился смирению, это далось ему нелегко, и забрало у него годы скрежещущей злобы, но в итоге все получилось. По-другому и быть не могло, у Геллерта Гриндевальда получалось все так или иначе. Не все. И не всегда. Себе лгать не было смысла. Альбус Дамблдор. Он стал его камнем преткновения, разрушил и собрал Геллерта по осколкам — в нового, незнакомого даже ему самому человека, осторожного и закрытого, холодного, недоверчивого и жестокого. Наполнил тайной сутью, чтобы после выпить ее по капле как перебродивший бузинный сок. Он ломал его под себя, а Геллерт, юный идиот Гриндевальд, едва исключенный из Дурмстранга и, кажется, впервые разглядевший свое отражение в чужой душе, с величайшим трепетом и беспробудным счастьем готов был ломаться на мельчайшие, разбиваясь вкривь и вкось. Готов был подстраиваться под изящные движения тонких пальцев, готов был навсегда стать тем, кем никогда не был. Геллерт ненавидел его за это. И все же безумно любил. Огонь на сцене вспыхнул алым языком, почти лизнув низкое южное небо, но следом опал, затеплившись на камнях едва ощутимым мерцанием. Геллерт усмехнулся на край почерченных шрамами губ; толпа как по команде затихла под этими слабыми биениями огненного пульса, приковав сотни взглядов к сцене. Альбус появился из темноты — не соткался из воздуха, плавно выступая в отблески света, нет, напротив, он откинул завесу чернильной тьмы, разом явив себя миру. На нем был изящный приталенный в поясе костюм цвета венозной крови и плащ с золотистыми перьями у горловины и кроваво-красным подбоем. На пальцах в свете трепещущего пламени заблестели крупные золоченные перстни стоило только Альбусу приветливо раскинуть руки, словно он собрался обнять их всех разом, но вот беда, никак не мог сойти с этой проклятой сцены. Собравшиеся как по отмашке принялись скандировать: «Феникс, Феникс, Феникс!» Но Геллерт их уже не слышал. Он смотрел на Альбуса и видел его улыбку — бесконечно довольную, дьявольски притягательную улыбку победителя. В отблесках вновь вспыхнувшего пламени казалось, что капризные губы Альбуса очерчены сажей, как и глаза его, как все его тонкие черты, острые грани скул, глубоко запавшие тени вдоль спинки длинноватого носа. Он был невообразимо красив в свои тридцать пять: по-мальчишески тонкий, высокий и статный, словно резная фигурка, выкрашенная не иначе как кровью искусного мастера. Тяжелая блестящая коса змеилась по плечам. — Друзья мои! — начал он, и голос, не усиленный Сонорусом, но все равно слышимый в каждом уголке его личного царства, разлился в воздухе медовой сладостью. Геллерт поморщился и с усилием заставил себя отвести взгляд, опустив его на собственные руки: белые, будто выточенные из кости, ладони чуть подрагивали. Пришлось собрать пальцы в кулак. — Мы собрались здесь в этот великий день, чтобы узреть, к чему привели нас годы абсолютного тотального бездействия… Альбус легко завладел вниманием толпы — она внимала с тихим обожанием, как сука, прикормленная парным мясом с руки. Он говорил так ладно и легко, и улыбался, улыбался, улыбался, что Геллерта с каждым мгновением трясло все больше. Давно забытая злость поднималась в нем приливной волной, грозя опрокинуть отведенную ей чашу и перелиться за край, затапливая внутренности. Гриндевальд не смотрел на сцену, туда, где в лучах славы купался Альбус Дамблдор, он смотрел на собственные руки, сжимая и разжимая пальцы. Мышцы поддавались с тяжестью закоченевшего трупа, казалось, не будь здесь никаких звуков, Геллерт бы услышал хруст собственных суставов и треск сухожилий. Вокруг ногтевых лунок залегла циановая синева, а подушечки покалывало, словно Геллерт обморозил их на ветру. Синеватые искры заплясали над кожей. Альбус сбился со слова, проглотил гласную и резко обернулся, безошибочно находя его взглядом. Несколько мгновений он молчал. Лицо его исказилось в неясной гримасе — за тусклым стрекотанием пламени было не разобрать, но кажется то было тревожное удивление ребенка, боящегося поверить собственной догадке. Геллерт медленно поднял голову и криво усмехнулся, зная, что выражение его лица скроет тень капюшона. Дамблдор коротко облизнулся: по темным губам мазнуло влажной мякотью, и вновь зазмеился в улыбке, возвращаясь к оборванной фразе столь же легко, словно не было этой странной заминки.

***

Герр Улефин с первого взгляда показался Геллерту смертельно больным человеком. Смертельно больным или смертельно уставшим. Старомодный покрой его накрахмаленной рубашки наводил Лерта на мысли о давно почившем Дитере — его самодуре отце. Это не добавляло Улаю Улефину в его глазах приятности, ни единого очка сверх положенной холодной вежливости. Геллерт догадывался, о чем пойдет их разговор, но не спешил начинать его сам. Вместо этого он устало потер переносицу и отложил в сторону свиток, поднялся, обходя широкий дубовый стол, и встал перед Улефином, складывая руки на груди. Улай сделал короткий знак, и пришедшие с ним магмайстерс, коротко переглянувшись, покинули кабинет, плотно притворив за собой резную дверь. Геллерт не сомневался, что они как цепные псы засядут возле порога, впрочем, плевать, пусть подслушивают, если желают. Шеф полиции магического порядка сделал широкий шаг навстречу и протянул Геллерту ладонь для рукопожатия. Гриндевальд уставился на нее так, словно до сих пор не отмечал за людьми подобного жеста. Номинально он уже был знаком с герром Улефином, но лично встретиться пришлось впервые. Письмо принес крупный белоголовый орел — откормленный, в лоснящемся иссиня-черном оперении. Он в кровь исклевал Матильде руки, не желая отдавать почту, пока Гриндевальд наконец не освободился и лично не отнял у него конверт. Внизу послания стояла набившая оскомину официальная печать Веймарской магической канцелярии. Геллерт поморщился и не отказал себе в удовольствии сжечь письмо прямо в ладони. Птицу он раздраженно прогнал в распахнутое окно, справедливо заметив, что ответа не будет. Ответ и не требовался, как и его согласие ничего бы не изменило: ему назначали встречу и готовы были явиться на нее, проминая лбом закрытые границы испуганной надвигающейся войной Европы. Геллерт язвительно пофыркал такой любезной заинтересованности. — Герр Гриндевальд, — голос у Улефина был сухим и глуховатым, акцент намекал на баварские корни, однако Геллерт ставил на отсечение правую руку, что Улай Улефин никогда в Баварии не бывал. — Рад наконец засвидетельствовать вам свое почтение. Так и не дождавшись ответного рукопожатия, Улефин, ни взглядом не демонстрируя уязвленности, резковато склонил голову и столь же по-военному стремительно выпрямился. Геллерт коротко и не слишком почтительно дернул подбородком в ответ. — Герр Улефин. Не могу ответить вам тем же: вы бессовестно вырвали меня из учебного процесса, — бесстрастно заметил он. Улефин озадаченно нахмурился. — Вы преподаете? Но мне казалось… — Заменяю. Этот год начался для нас с минорной ноты. — Могу я поинтересоваться, что же произошло? — шеф магмайстерсов вежливо приподнял брови, перенося вес на левую ногу. Стоять ему явно было в тягость, как, впрочем, и самому Геллерту после иссушающих ночных видений: все кости ныли так, словно его прокрутили в мясорубке вместе с луком и сухой краюшкой хлеба, однако Гриндевальд упрямо не предлагал Улефину кресло, чтобы не поддаться соблазну расслабиться самому. — Можете, — ответил он и выдержал излишне долгую, в пику всех приличий, паузу, — Пани Юзвяк вынуждена была оставить свою должность по причине нездоровья. Вы, должно быть, наслышаны, это был громкий прецедент. — Позвольте, герр, но Дурмстранг — одна из самых закрытых магических школ мира. Мы почти не имеем на вас своего влияния и соответственно совсем не получаем новостей, — Улефин вежливо улыбнулся, обнажая мелкие ровные зубы. Верхняя челюсть была ему длинновата, десны — ярко алыми, воспаленными. Геллерт дрогнул углом губ в ответ, прислоняясь бедрами к краю стола. Уж конечно, верхушке Веймара до смерти хотелось прибрать Дурмстранг к рукам и установить здесь свои порядки, вливая в неокрепшие детские умы свою пропаганду, но пока здесь был он, Геллерт, этого не случится. — Вы правы, Дурмстранг достаточно… автономен. И независим в большей степени… — …чем вам хотелось, Геллерт благоразумно оставил при себе, — От всех держав. Однако же, несчастье случилось с пани Агнешкой вне пределов школы. Улай, стоит отдать ему должное, изобразил на лице сочувствие пополам с удивлением, но не поддался на откровенную провокацию и смиренно произнес: — Что же, в таком случае, передайте пани мои искренние пожелания скорейшего выздоровления. Геллерт скупо кивнул. Агнешке сейчас можно было передать разве что жидкий бульон с ложки, да и то проглотить она его бы вряд ли смогла. Они никогда не были близки и вовсе не пересекались до назначения Геллерта даже случайно, но он знал ее как сильную ведьму, тренированную прекрасную дуэлянтку. И то, во что Юзвяк превратилась теперь, поднимало внутри Гриндевальда волну удушающего гнева: на себя, на тех, кто посмел учинить подобное, на весь мир в целом. — Обязательно передам, а теперь, прошу меня простить, но вынужден настаивать, чтобы вы наконец перешли к делу. У меня очень много работы, герр Улефин. Зачем вы здесь? Выражение лица Улефина неуловимо изменилось. Он окинул кабинет директора и самого Геллерта долгим взглядом, вздохнул и напоказ расслабленно взмахнул палочкой, выхватывая из воздуха тяжелое антикварное кресло. Подобная наглость в какой-то степени даже восхитила Геллерта. Он, не сказав ни слова, дождался, пока Улай устроится с комфортом, и вернулся за стол, вольготно раскинувшись на фоне черной кожи и меховых накидок директорского кресла. Теперь их отделяла массивная дубовая столешница, и говорить приходилось чуть повышая голос, но, право, герр Улефин и сам был в том виноват. Геллерт собрал руки в замок и уложил на них подбородок, буравя магмайстера тяжелым взглядом. Мало кто мог выдержать его пристальное внимание дольше минуты, но Улефин сдался несколько позже положенного. — Вам должно быть известно, герр Гриндевальд, о том, что происходит в магическом мире… Геллерт, не скрываясь, фыркнул: значит уважаемый шеф магического правопорядка решил зайти издалека. Ха! Ну что ж, в эту игру могут играть двое, только настроения что-то не было. Несмотря на стремительно сгущающееся подобно грозовым облакам раздражение, Гриндевальд его перебил, вернув шпильку с мягкой улыбкой голодного зверя: — Как вы правильно заметили — Дурмстранг одна из самых закрытых магических школ. Я почти не получаю новостей из внешнего мира. Мой ум занимают одни лишь цифры, канцелярские отчеты, учебный процесс, гроссбухи, доходы, расходы, дети и их проблемы, учителя и их нужды, обветшалые лаборатории в северном крыле… О чем конкретно вы желаете говорить? Улай шумно выдохнул: ноздри узкого носа хищно затрепетали. Он смотрел на Геллерта исподлобья, лениво покручивая в узловатых пальцах палочку. Дерево было темным, гладко отполированным, глянцевито искрящимся. Гриндевальд задумчиво прикинул, чисто развлечения ради, что такого может скрываться в ее сердцевине. Сердце невинно убиенного еврейского младенца? Веселая злость вспыхнула в его разноцветных глазах. — Наши оперативники доставляют не самые спокойные сведения. Вся северная Европа охвачена волнениями. Феникс… Вы ведь слышали про Алого Феникса? Не могли не слышать, — Улефин дождался короткого кивка и продолжил: — Так вот, Феникс. Алый или как его еще называют — Кровавый, — после некоторых последних выступлений. Вы знаете о событиях в Рюссельсхайме? Геллерт вновь кивнул, уже не сдерживая улыбки. Герр Улефин встретил его снисходительное веселье долгим пронзительным взглядом, покусывая нижнюю губу. Смотрел он так, словно пребывал в крайней степени разочарования. Или даже в превосходной. И в этом своем разочаровании вновь до ужаса напомнил Гриндевальду отца столь сильно, что захотелось убить его на месте. Геллерт лениво шевельнул пальцами, словно подманил собаку: продолжайте. — Наши магловские друзья крайне обеспокоены тем, что происходит. Саботаж на столь важном для страны предприятии, к тому же повлекший за собой довольно весомый ущерб и смерти, немыслим! Не просто подрывает боевой дух, но и уводит нас прочь от возможного плодотворного… сотрудничества, — Улефин снова уставился на Геллерта исподлобья, словно ожидая, когда тот горячо поддержит его слова. Но Гриндевальд остался не просто безучастен, напротив, он поскучнел и принялся блуждать взглядом по стенам кабинета, будто этот разговор ему надоел. Улай стиснул челюсти: недалекий мальчишка! Одаренный, сильный, полезный и столь… глупый. Улефин был старше его по меньшей мере лет на двадцать, статуснее и имел гораздо больший вес в магическом и магловском обществах, но в компании скучающего словно на нудном официальном приеме, Гриндевальда испытывал странное чувство несоответствия. Будто все его регалии, его остро отточенный годами интриг и манипуляций ум, его сила и опыт в конце концов ничего не значили. Он старался не поддаваться бешенству, но с каждым мгновением ярился лишь сильнее. Не будь Гриндевальд чистокровным… Не будь он аристократом, в конце-то концов. И столь… опасным. Ох, тогда бы они разговаривали в совсем других условиях — и ролях. Но даже это можно было стерпеть: всю его спесь, нарочитую скуку и наглость, грубость и пренебрежение приличиями. Но что стерпеть было нельзя так это то, как сильно Улай Улефин и все представительство магического вермахта нуждалось в Геллерте Гриндевальде. Улай уже открыл было рот, чтобы продолжить, но… — Позвольте, а я-то тут при чем? — наглым образом перебил его вздорный мальчишка. — Геллерт, — выдохнул Улефин сквозь зубы, подаваясь вперед. Кресло под его весом надсадно скрипнуло. Гриндевальд восторженно вскинул брови, видом теряя сразу с десяток прожитых лет, — Вы думаете, мы не осведомлены о вашей нежной дружбе с неким Альбусом Дамблдором? — Думаю, осведомлены. Другой вопрос, герр Улефин, насколько подробно, — спокойно ответил Гриндевальд. За показным безразличием крылась злая насмешка. — Я имею в виду, если вы столь подробно осведомлены о том, что нас связывало, то не можете не знать, что все это в прошлом. Мы с Алом не поддерживаем связи. А я не поддерживаю его идеи. Непримиримые, надо признать, разногласия. Геллерт сделал неопределенный жест рукой в воздухе, задумчиво поглядывая куда-то поверх головы Улая. Подманил к себе один из догоревших свечных огарков, прихлопнул его ладонью, и изящным движением выхватил из воздуха новую свечу, затеплив ее щелчком пальцев и пустив в свободное плаванье вдоль стен кабинета. Его палочка все это время оставалась покорно лежать на краю стола, рядом с тяжелой чернильницей, стопкой пергамента и пресс-папье. Столь ненавязчивая демонстрация силы заставила что-то неясное затрепетать в груди Улефина. Сложись обстоятельства по-другому и их бы повел за собой — он, величайший Темный Лорд из когда-либо живших. Но Геллерта Гриндевальда, к ужасу многих, совершенно не интересовала политика и все ее кулуарные игры. Досадно. — Вы должны его остановить, — отбросив все слова, что заготовил, просто сказал Улай, не отрывая взгляда от тонких, увитых кольцами пальцев Геллерта, испытывая странное чувство: что-то среднее между восхищенной завистью и почти отеческой гордостью, словно он сам создал и обучил его всему. Гриндевальд усмехнулся на край губ, демонстрируя прежде не слишком заметный шрам на белой коже. Чуть склонил голову, с нежностью поглядывая на то, как свечи мерцают в сгустившемся полумраке, то поднимаясь к потолку, то опадая к уровню взгляда. — Должен? — тихо переспросил он. Улай кивнул, на мгновение забывшись, но Геллерту не нужно было смотреть, чтобы почувствовать его кожей. Он плавно обернулся, из-под ссыпавшейся на глаза золотистой челки глядя на Улефина. И произнес, улыбаясь зло и тоскливо: — Но я не могу.

***

— ..Ты не можешь просто так уйти и отказаться от… всего! — голос Альбуса звучал надрывно и высоко, словно он готов был сорваться в позорную истерику. Геллерт устало закатил глаза и отсалютовал ему палочкой от виска, небрежно убирая ее в чехол на бедре. Он развернулся на каблуках, рассеянно стряхнул с рукава рубашки древесный сор; под подошвами ботинок хрустела прибрежная галька. — Ты прекрасно знаешь, что я прав, Альбус, просто не хочешь это признать, — негромко произнес он, не оборачиваясь. Взгляд его метался с серебристой водной глади на верхушки деревьев, цеплялся за низко висящие грозовые облака, ни на чем подолгу не задерживаясь. Геллерт был зол, но всеми силами старался эту злость подавить. Чем ближе подбиралась осень, тем чаще они принимались ссориться по пустякам. Альбус с каждым днем становился все несдержаннее и тревожней, словно это он, а не Ариана, был душевно болен. Их дуэли теперь становились сущим хаосом: без какого-либо порядка в попытках задеть друг друга заклинаниями, они тратили все силы, чтобы после повалиться на берег маленького озерца в изнеможении, тяжело дыша от накатывающей дурноты. После наступал короткий и яркий катарсис — их швыряло друг к другу неведомой силой, прикладывало так яростно, что под кожей расцветали алые маки. Они целовались, иногда занимались любовью прямо там, на скользких прохладных камнях, а после лежали, тихо обнявшись, глядя в сгущающиеся небеса. В такие моменты Геллерту казалось, что у них есть шанс. Куча чертовых шансов! Столько, сколько самому Мерлину никогда не снилось. Стоило Альбусу поднять голову от его плеча, откинуть с глаз растрепанную рыжеватую челку, и Геллерт проваливался в его черный мятущийся взгляд, забывая обо всех тревогах, обо всех радостях, обо всем на свете — и о самом себе. Стоило уйти еще в июле и не затягивать все… это. — Геллерт, ведь ты сам говорил мне! Ты показывал… эти ужасы… эти изобретения… дьявольские изобретения маглов, способные уничтожить нас… нас всех! — Альбус выплевывал слова так, словно те были каплями яда. Он уже кричал, кричал ему в спину, задыхаясь как при грудной хвори. Геллерт не спешил оборачиваться. Он чертовски устал. Чертовски устал от постоянных споров, более похожих на односторонние истерики, устал объяснять про необходимость ждать, про необходимость все подготовить, про то, что и так было понятно и просто, но для Альбуса звучало как пощечины. И даже слов любви и верности более не было достаточно, чтобы успокоить его неровно пылающее, как пламя свечи на сквозняке, сознание. Все же у них с Арианой было слишком много общего… — Не смей уходить! — рявкнул Альбус, и неожиданно голос его исказился. Следом он выдохнул гулко, испуганно воскликнув: — Гел! Все это заняло меньше мгновения, не дольше удара частящего сердца. Геллерт обернулся ровно в тот миг, когда сорвавшееся с палочки Альбуса заклинание нашло свою цель. Он легко мог бы отразить его, отвести прочь, но даже в плохие дни думать не смел, что Дамблдор позволит себе напасть в спину. Это было незнакомое Гриндевальду режущее: модифицированное лично Альбусом, уплотненное, вампирическое, сложенное по давним канонам, но неясно для каких конкретно целей. Невидимые когти рванули плечо, горло и челюсть. Геллерта толкнуло и протащило по камням, но он не упал, удержался на ногах, в немом изумлении распахивая посветлевшие от боли глаза. Рубашка быстро намокала от крови. Геллерт раскрыл было рот, чтобы лающее выругаться, обозвать Альбуса безумцем, кретином, сучьим сыном, но не смог произнести ни слова, лишь тихий хрипящий звук сорвался с бледнеющих губ. Он схватился за воздух у самой шеи — ладонь тут же наполнилась парной кровью, которая текла сквозь пальцы ручьем, — и ощутил под слабым касанием глубокую разъятую рану. Своим заклинанием Альбус вскрыл ему сонную артерию. Только осознав это, Гриндевальд упал. Медленно повалился на колени, неотрывно глядя на Дамблдора, с лица которого ушли все краски. Он кинулся к Геллерту, упал перед ним, отбросив палочку куда-то в сторону. Печать ужаса в знакомых чертах показалась Геллерту почти комичной. — Боже мой! Бо… же… — задыхаясь, прошептал Альбус, зачем-то отводя скользкую, испачканную в крови ладонь Геллерта от раны. Алое тут же хлынуло из-под пальцев, тягуче забило — горячо и славно. Жизнь так быстро покидала его молодое и сильное тело, что Геллерт не успел даже ужаснуться, осознать, что умирает. Альбус всхлипнул совсем как ребенок, бесполезно пытаясь зажать рану. Геллерт из последних сил ударил его по пальцам. — Да-да-да! Сейчас!.. Ал схватился за палочку, не замечая что пачкает в крови светлую, отполированную тысячью касаний рукоять, и зашептал контрзаклятия, но то ли не смог сконцентрироваться ни на одном, то ли его заклинание-кровопийца оказалось сильнее, чем он задумывал. Раны и не думали затягиваться, а кровь — сворачиваться. Геллерт лежал на влажных после дождя камнях, истекая жизнью, смотрел широко распахнутыми глазами в начинающее темнеть небо и думал о том, как глупо все-таки оборвется его бесславная жизнь. Никаких великих открытий, свершений, даже завалященькой смерти в бою за общее благо — ничего. Твердые холодные камни под лопатками, до синевы побледневший Альбус, по лицу которого уже вовсю текли злые слезы детской обиды, и его дрожащий, потерявший всякие интонации голос: то ли извиняющийся, то ли молящий о чем-то. Он поймал взгляд Дамблдора, дрогнул ресницами. Первая капля юной грозы тяжело упала в уголок его глаза, скатившись, точно слеза, к виску. Альбус подался ближе прижался ко лбу и зашептал что-то — Геллерт его уже не слышал. В ушах стоял тревожный гул, веки будто налились свинцом. Он медленно смежил ресницы и, кажется, напоследок слышал чужой надрывный крик, но не был уверен в том абсолютно.

***

Геллерт вынырнул из собственных воспоминаний недобро усмехаясь. Пальцы против воли поглаживали едва заметные серебристые рубцы, протянувшиеся вдоль челюсти, задевая правую сторону его рта, и уходящие глубоко вниз, под воротник строгого сюртука. Теперь, стоило ему лишь слегка улыбнуться, кожа западала, словно бумага, по давно привычному изгибу. Это добавляло Геллерту определенного шарма, безусловно, но скорее служило напоминанием о том, как опасно бывает недооценивать противника… И что даже возлюбленному нельзя подставлять спину. Альбус смотрел на него расширенными абсолютно темными в полумраке глазами. Не выдержав, подался ближе, схватил за руку и прижался к ладони губами. Геллерт не носил перчаток, терпеть не мог, когда что-то сковывало движения и исключения делал для нескольких любимых еще с юношества колец. К их прохладным знакомым граням Альбус и прижался, опуская затрепетавшие ресницы. Коснулся перстня на большом пальце языком, чутко обводя витиеватую руническую вязь. Геллерт сорвано выдохнул, наблюдая как глянцевито поблескивающий в отблесках тусклого фонаря язык недвусмысленно проходится по холодному серебру, задевая кожу. Пальцы вдруг стали до одури чувствительными и каждое прикосновение ощущалось раскаленными угольями по незаживающей ране. Скулы Дамблдора теплились лихорадочным румянцем — Геллерт помнил его еще со времен их беззаботной юности, но тогда была краска смущения, теперь же — желания, похоти, жажды. — Дрянь паршивая. Fotze, — пророкотал он; вместе с прорезавшимся так некстати акцентом заострился и взгляд Дамблдора. Он прижался к ладони скулой, длинно выдохнул сквозь приоткрытый рот. Геллерт прихватил его под челюстью, сжал добела и с силой надавил большим пальцем на нижнюю капризно изогнутую, влажную от слюны губу. — Håst Bock auf’s Fickn? — выдохнул зло. Альбус медленно кивнул, остро глядя из-под ресниц. Грудь его часто и неглубоко вздымалась, кадык то и дело дергался в сухих спазмах глотки. Геллерт засмотрелся на его рот, на его узкое белое горло, на выглядывающие в распахнутом вороте темной рубашки острые ключицы. И не удержался, впиваясь жестким укусом в покорно приоткрытые губы. Как же давно они не были вместе. Дело было даже не в сексе, а в том, как простые почти невинные касания — когда Альбус поспешно схватил его за руку и аппарировал, когда обнял, когда прижался лбом к его лбу, — подтачивали волю и мешали мысли. Столько лет прошло, они больше не были едины, но тела предавали, а сознания стремились навстречу друг другу в едином порыве. Они целовались жадно и надрывно, кусались до крови, и Геллерт не сказал бы с точностью чьей, смешивая ее как когда-то. Он вжал Альбуса спиной в стену, подхватил под бедра, а тот гибко и покорно просел в пояснице словно они делали так сотню, тысячу раз; схватился за отвороты его плаща дрожащими пальцами, пытаясь нащупать застежки, добраться до жара внутри, но лишь цеплял ногтями крепкую кожу. Безумие охватило его по щелчку пальцев. Он уже не разделял себя и Альбуса, не отличал где один стон переходит в другой, где сходятся ладони, соединяются губы, а тела так тесно и правильно подходят друг к другу, словно частички одного витража. Резко отстранившись и заставив Альбуса разочарованно застонать, Геллерт отвесил ему тяжелую пощечину так, что голова метнулась в сторону, а выпавшие из косицы волосы закрыли лицо. — Не смей копаться в моей голове, Дамблдор! — прошипел он, отступая на шаг. Альбус несколько мгновений стоял неподвижно, потом заторможено поднял руку к лицу и тронул лопнувшие губы. Собрал кровь, слизнул и буквально рухнул перед Геллертом на колени, хватаясь за пряжку его ремня и дергая на себя. Теплая кровь смотрелась нарочитой краской — кармином, которым французские шлюхи подкрашивали соски. Альбус впился в его бедро, фиксируя и не давая отодвинуться, словно Геллерт действительно мог пошевелиться, а вторую опустил себе между ног, сжимая в горсти пах через плотную ткань узких брюк. Геллерт смотрел на него сверху, вплетая отяжелевшую ладонь в окончательно уничтоженную косу. От испарины тонкие пряди на висках и тыльной стороне шеи крупно вились. Геллерт скользнул ногтями по его горлу, надавил на затылок, понуждая взять глубже, а сам откинул голову и застонал, жмурясь до рези под веками. Альбус брал глубоко, увлеченно и жадно, вибрирующе постанывая горлом. На ресницах его выступила соль, стекая каплями по скулам, срываясь с острого подбородка и теряясь в складках скомканной одежды. Алые губы растянулись против крепкого геллертова члена, пропуская глубже — настолько глубоко, насколько Альбус мог принять. Гриндевальд смотрел на него, хотя глаза то и дело подводило от похоти, от приближающейся разрядки, от яркого света, который, казалось, источает весь Альбус. Острый локоть Дамблдора ходил туда-сюда в лихорадочных спешных движениях. Геллерт был в каком-то шаге от пика, когда Альбус вдруг выпустил его член изо рта, тяжело привалился к бедру влажным лбом и беспомощно протяжно простонал, вздрагивая всем телом. Гриндевальд зарычал и дернул его за волосы, заставляя поднять голову. Альбус повиновался; глаза были плотно закрыты, влажные стрелки ресниц дрожали, губы вспухли и потемнели, теряя свой привычный резкий контур. — Да чтоб тебя, Альбус… — прохрипел Геллерт, наматывая на кулак рыжие пряди и принимаясь дрочить себе по слюне и смазке. Ему хватило с полдюжины лихорадочных, почти болезненных, движений по изнывающему стволу, чтобы излиться на чужие приоткрытые губы со сдавленным стоном. Дамблдор, все так же не открывая глаз, собрал языком его сперму. Ухмыльнулся чему-то своему, обнимая Геллерта за бедро и без сил приваливаясь плечом. Свободная ладонь расслабленно лежала на колене, перепачканная белесыми потеками семени. Геллерт сглотнул и отвел глаза, пытаясь продышаться. Легкие горели так, как не горели даже на самой первой в его жизни тренировке. Он медленно заправился дрожащими пальцами даже не подумав использовать магию — столь чувствительным казалось ему любое прикосновение к собственному телу — и со стоном потянул Альбуса на себя, заставляя встать. — Я так давно… совсем забыл как это бывает… с тобой… — бессвязно и хрипло прошептал Ал ему в плечо, прижимаясь. Попытался обнять его перепачканной ладонью, но Геллерт зашипел и беззвучно очистил его кожу и одежду. — Ле-ерт… — застонал Альбус и вдруг принялся глухо смеяться, уткнувшись лбом в изгиб его шеи. — Вот теперь я и впрямь чувствую себя шлюхой. Гриндевальд скупо улыбнулся, с затаенной нежностью разглядывая его склоненную макушку, кончик выглядывающего из-под спутанных прядей уха и все еще горячую алеющую скулу. — Предлагаешь тебе заплатить? Альбус всхлипнул от смеха и помотал головой, наконец, прижимаясь к Геллерту всем телом. Обнял за шею, поднял голову и лениво моргнул. Гриндевальд потянулся к нему, поцеловал. Альбус отвечал расслабленно, невпопад, явно слишком утомленный, пребывая в своих собственных мыслях. Это Геллерт помнил тоже: то, каким он становился после близости, как сладко жмурился и почти сразу проваливался в сон. Знание это отдалось тяжестью под ребрами. Геллерт вздохнул, собирая себя по кусочкам. — Пойдем, небось всех вокруг перебудили. Альбус снова прыснул, но позволил прижать себя ближе, ответно приникая гибким сильным телом. — К тебе или ко мне? — заплетающимся языком шепнул он. Геллерт передернул плечами от этого горячего выдоха и встряхнул Альбуса, который начал куда-то опасно сползать. — Ал, — позвал он тихо. Альбус замер, на мгновение напрягаясь, а потом недовольно отодвинулся от Геллерта, отбрасывая всю леность прочь, беря себя в руки. Он выпрямился, отступая на шаг, и лишь взгляд, вспыхнувший яростью и болью, выдал его с головой. Гриндевальд замер, устало вздохнул и провел ладонью по собственным волосам. Пальцы неощутимо дрожали. — Придешь на следующее мое выступление? — чуть растягивая слова, спросил Альбус. Он улыбался, но о такую улыбку легко можно было вскрыть себе вены. Геллерт смотрел на него, не моргая, должно быть, минуту, а потом к почти детскому удивлению, проступившему на лице Дамблдора, весомо кивнул. — Тобой вплотную занялись германцы. Альбус быстро взял себя в руки. — Что ж, этого следовало ожидать. Правда я рассчитывал, что они всполошатся немного позже, но… — он прикусил губу, скривился, ощутив, как из трещины на нижней вновь засочилась кровь. Геллерт тихо выругался, и шагнул к нему, прижимая к губам Альбуса платок с монограммой. Заклинание вплелось неслышно между ними. Дамблдор перехватил его ладонь, задержал у лица и коснулся пальцев через тонкий батист. — Через месяц, — не скрывая муки в голосе, прошептал он. Геллерт кивнул. Альбус медленно разжал его пальцы по одному и забрал из ладони платок, прижал сначала к губам, потом спрятал за лацкан сюртука — напротив сердца. — В Париже. Геллерт улыбнулся криво и болезненно. Шрам свернулся белесой змейкой. Альбус выдохнул. Гриндевальд закрыл глаза, ощущая как вокруг заклубилась чужая сила. Когда он распахнул их, Альбуса рядом уже не было. Он аппарировал, как и всегда, беззвучно, изысканной лаской окунув Геллерта напоследок в кокон своей магии. Выскользнул из рук, словно его не было вовсе. Словно все, что произошло в темной магловской подворотне, Геллерту лишь приснилось. Гриндевальд сжал и разжал кулаки, окинул взглядом собственные руки, заметил смазанный след запекшейся крови на тыльной стороне ладони. Прижался к нему губами, ощущая на языке призрачный солоноватый вкус, и зло выдохнул, прежде чем аппарировать: — Ненавижу Париж.