Тереза падает вниз

По этим лестницам меж комнат, свое столетие терпя, о только помнить, только помнить, Не эти комнаты - себя. И. Бродский.

Осень в Италии мерзко-солнечная, совсем не соответствующая представлениям Бельфегора об этом времени года. Словно курортное лето не желает прощаться с местными жителями на долгие девять месяцев и отчаянно цепляется за первые октябрьские дни, разбавляя их своей слепящей энергией. От этой витающей в воздухе жизнерадостности Бельфегора тошнит. Он всё ещё помнит другую, в меру слякотную, пропахшую талой водой и пожухлыми листьями осень, так любимую им в далёком, уже почти забытом детстве. Она никогда не врала, обрушиваясь на родной город предсказанным синоптиками дождём точно по расписанию, а не вынуждая местных принимать непредвиденные солнечные ванны. Увы, от неё мало что осталось помимо никому не нужных воспоминаний, и Бельфегор, недовольно сминая в руках снятый из-за жары плащ, в который раз проклинает итальянское лето. А заодно и чертову жабу, смеющую опаздывать уже на целых два часа. Бельфегор никогда не жаловал столь затяжные задания — характер не тот, да и терпения у него едва ли намного больше, чем у Занзаса. Однако то ли по воле обстоятельств, то ли карма у Бельфегора такая, но последние несколько месяцев других заданий ему, да и остальным офицерам, не дают. Такое чувство, словно во всём мире не осталось ни одной потенциальной жертвы. Сплошные праведники и полезные для общества личности. Бельфегор неспешно прогуливается вокруг украшающего центр площади огромного фонтана. Погода способствует тому, что он работает, и Бельфегор, отчаявшись дождаться первых осенних дождей хотя бы в ближайшую неделю, с тоской подставляется под прохладные брызги, с трудом сдерживая острое желание пройтись по мраморному бортику и позволить одежде намокнуть ещё сильнее. Проблемы с властями сейчас крайне нежелательны. — Семпа-а-ай! — окликают откуда-то сзади, но крик теряется в надоедающем гуле чужих голосов. Бельфегор оборачивается, высматривая в толпе знакомое зелёное пятно, и останавливается, милостиво дожидаясь, пока его догонят. — Куда вы запропастились? — пожалуй, во взгляде Франа даже можно было бы заметить тень осуждения, но непривычная разморенность берёт своё, и Бельфегор лишь раздраженно хлопает его по шапке, сбивая ту ниже на глаза. — Ты опоздал на три часа, — ворчит он недовольно, отворачиваясь и продолжая свою «прогулку». — Не тебе задавать Принцу подобные вопросы. Фран бубнит что-то явно нелицеприятное для Бельфегора и вновь догоняет его, теперь уже шагая рядом. «Команда» в полном составе. Пора работать. — Семпай… — они стоят у окна, следя за проезжающими рядом с домом автомобилями в ожидании высланного Скуало серебристого «Вольво». На диване позади них, сидит, согнувшись едва ли не пополам, Эрколь Бенедетти, поимка и связывание которого обошлись в четыре минуты потраченного времени и расшатанные нервы Бельфегора. — Странный вы сегодня. Не огрызаетесь почти и даже ни одного драгоценного ножика на меня не потратили… Бельфегор щурится, одаривая Франа недовольным взглядом, но молчит. Ну не рассказывать же жабе, что Маммон, после памятного воскрешения исчезнувший неизвестно куда, объявился внезапно и связался с боссом, изъявив желание вернуться в Варию на своё законное место. И это задание у них с жабой — последнее совместное, потому что через два дня чёртов Рокудо Мукуро притащится за ним прямо из Японии, дабы лично «выразить признательность» Занзасу за временную заботу о своём ученике, на деле же лишь выполняя приказ Савады. — Слишком много болтаешь, — наконец, отзывается Бельфегор. Правду он оставляет при себе. Через два дня, как и предсказано, Фран уезжает вместе со своим учителем, и маленький, такой привычно родной Маммон занимает освободившуюся должность иллюзиониста Варии. Через два дня начинается Ад. При виде знакомого просторного холла накатывает первая, внезапная волна паники. Сердце начинает биться чаще, выстукивая по ребрам неровный, лихорадочный ритм, а из приоткрытого рта вырываются слабые клубы пара: в замке сегодня зима. Бельфегор приседает на корточки, сгребая пальцами горстку снега, покрывающего ослепляюще белым покрывалом паркетный пол. На ощупь как настоящий, и не защищённые ничем пальцы быстро коченеют от холода, отзываясь покалывающей болью в мягких подушечках. Бельфегор морщится, выпрямляясь, роняя обратно ледяной комок, и оглядывается в поисках того, кто должен присутствовать в этом снежном царстве всенепременно. Ведь не может же существовать замок без своего короля? Однако дом родной встречает его тишиной, спокойствием и полнейшим одиночеством, и вот это уже странно. Не так, как запомнилось. Непривычно. — Есть кто? — голос Бельфегора многоголосным эхом отражается от далёких стен и высоких потолков. Так глупо… В чем смысл пустого сна? Бельфегор уверен, что смысл должен быть обязательно, иначе ноги б его не было в этих стенах. Но происходящее не поддаётся никакой логике. Бельфегор бродит потерянной тенью по заснеженным коридорам, оставляя за собой чёткие следы, касается виртуозных узоров на покрытых инеем окнах и плотнее кутается в варийский плащ, вспоминая, как ещё совсем недавно так зло ненавидел лето. И просыпается под утро, усталый и опустошенный. И снова кажется, что что-то важное он всё же упустил. Яичница с выложенной поверх растёкшихся желтков рожицей из кусочков бекона вызывает у Бельфегора едва ли не нервный тик. — Луссурия… — мрачно тянет он. Должно быть, зловещая аура, исходящая от него в этот момент, ощущается физически, потому что Луссурия, ойкнув, подсовывает ему другую тарелку, забирая «веселую» порцию себе. Некоторое время тишину нарушает лишь звяканье посуды, да надоедливое постукивание ложки о стенки стакана: Бельфегор в кои-то веки вместо привычного молока пьёт кофе и, задумавшись, размешивает сахар слишком долго. Если бы Занзас соизволил завтракать вместе с подчиненными, Бельфегора бы уже соскребали с кухонного пола. Но босса нет, и остальные молча терпят, не желая лишний раз связываться с пребывающим в не самом лучшем настроении Бельфегором. Однако, терпение терпением, но всё же раздражает. Первым не выдерживает — ха, кто бы сомневался — Скуало. - Бел! – рявкает он, ударяя Бельфегора по ладони. – Хватит. Стакан разобьешь. Что с тобой сегодня? Бельфегор смеряет Скуало долгим, тяжёлым взглядом, прикидывая в уме, как долго проживёт, если не удержится и ляпнет так и просящуюся на язык колкость, и нервно смеётся. По его подсчетам выходит максимум минуты три — дольше он против Скуало в таком состоянии продержится вряд ли. — Не выспался, — коротко роняет он, поднимаясь из-за стола и прихватывая с собой многострадальный кофе. — Пойду к себе. Здесь всё так же холодно и заснежено. И всё так же ни одной живой души вокруг. Какое-то время Бельфегор просто стоит на месте, вдыхая свежий, морозный воздух. Потом — направляется на второй этаж, в левое крыло замка. Он хорошо знает этот коридор — помнит фальшивыми воспоминаниями о роскошной жизни — и даже позволяет себе лёгкую улыбку, скользя пальцами по покрытым тонким слоем инея стенам, царапая ногтями хрупкие узоры. Здесь на удивление спокойно сейчас, когда все комнаты пустуют, и ничто не нарушает царящую в этом месте тишину, но лёгкая тень беспокойства не даёт Принцу расслабиться окончательно. И не зря. Мимо него, по-детски заливисто смеясь, проносятся маленькие, размытые мутноватой дымкой тени, но Бельфегор, успевший уловить их лишь краем взгляда, прекрасно узнаёт голоса. — Как предсказуемо, — оповещает он насмешливо пустоту и, дойдя до двери, за которой скрылись призраки, аккуратно приоткрывает её, не обращая внимания на сыплющийся с неё снег. В их детской — а их ли? — не изменилось ровным счётом ничего. Всё та же просторная кровать, одна на двоих, потому что уложить маленьких близнецов спать по-отдельности было просто невозможно. Те же игрушки, разбросанные по всей комнате, сейчас присыпанные тонким слоем снега. Тот же массивный шкаф, в котором так любил прятаться Бельфегор после того, как совершал очередную пакость… Ведь Расиэль всегда попадался первым, не поставленный в известность о проделках младшего братца, и влетало за них именно ему. Кошмары сменились ностальгией? Как… раздражающе. Бельфегор уже поворачивается, чтобы уйти, поискать более приятное место до окончания сна, но дверь перед ним исчезает, и стены покрываются мелкой рябью, постепенно принимая совсем иные очертания. Выцветает яркая краска, оставляя после себя обшарпанные, криво сбитые доски, похожие скорее на кривой забор, чем на стену… Бельфегор тяжело дышит, не решаясь открыть глаза, — слишком реалистичен был сон, чтобы так легко поверить в его завершение, — и кажется, что мир вокруг него до сих пор расплывается быстро сменяющими друг друга картинками. Наконец он, осторожно щурясь, скользит взглядом по потолку и вниз, на пробивающиеся сквозь шторы первые солнечные лучи. Всё закончилось. Боже… Бельфегор далеко не набожный, да и кто, чёрт возьми, при такой работе будет верить во Всевышнего, но от всего происходящего мозги уже плавятся и нужно, просто катастрофически необходимо верить хоть во что-то. Даже в то, что просто не может существовать. Пытаться заснуть вновь бессмысленно. Бельфегор переворачивается на бок и неохотно садится, сгребая в сторону измятое одеяло. Голова гудит так сильно, что слёзы на глаза наворачиваются от боли, а таблетки Скуало, как назло, давно на кухне, на дне мусорной корзины, но стоит Бельфегору собраться с силами и подняться, опираясь на стену, как гудение становится громче, словно переходит на более высокую частоту. Бельфегор хватается за голову, заваливается обратно на кровать и последним, о чём он успевает подумать перед тем, как отключиться, становится отчаянное: «Только не снова». … и потолок опускается на полметра ниже, вдавливая окно в пол так сильно, что жалобно потрескивает рама, и по всей поверхности стекла расползаются мелкие трещины. Бельфегор успевает прикрыть руками лицо — как раз вовремя, потому что рама не выдерживает давления, и стекло, ничем более не сдерживаемое, лопается, мелкими острыми брызгами разлетаясь по всей комнате, оседая в волосах и на плаще. Всё стихает так быстро, что можно было бы подумать, будто кто-то просто отключил звук. Бельфегор осторожно отряхивает одежду, наклоняется, слегка трясёт волосами, и десятки мелких осколков с тихим звоном рассыпаются по грязному, присыпанному землей полу. Вместо королевской спальни теперь жалкая, перекошенная лачуга с насквозь пробитой в нескольких местах крышей и квадратной дырой в стене вместо окна. Мебели почти нет, хоть и заметны кое-где на полу затёртые следы от чего-то тяжёлого, не раз передвигаемого с места на место. Бельфегор, словно завороженный, касается ладонью одной из стен и тут же отдергивает руку, недовольно кривясь. Палец не кровоточит, но глубоко вошедшая заноза — не самое приятное ощущение. — Знакомо? — восьмилетний Расиэль со смехом проносится мимо и с разбегу плюхается на проступившую в воздухе всё ту же королевскую кровать, еще минуту назад успешно растворившуюся вместе с прочей роскошью. — Мне вот интересно, — шепчет он, улыбаясь, — какую именно часть всего этого ты узнаешь? Какую часть? О чём он? Бельфегор не был никогда в подобных жалких трущобах и мог узнать их разве что по описанию в какой-нибудь прочитанной когда-то давно книге. Но Расиэль смотрит, смотрит пристально, и улыбка на его детском лице тает так же быстро, как уверенность Бельфегор в собственной памяти. — Так старался забыть? — и вновь это жуткий, заливистый смех, от которого мурашки по коже, и запустить бы сейчас этой поганой мелочи нож прямо в лоб, но не поможет ведь. – Наивный. Сам себя не обманешь, глупый братец. В помещении становится заметно холоднее. Бельфегора бьёт мелкая дрожь и даже тёплая форма не спасает, а Расиэлю в одной тонкой сорочке, кажется, на погодные условия плевать. — Ты вспомнишь, — ухмыляется он. — Ты должен вспомнить! – почти кричит, и неожиданно сильный, больше похожий на ураганный порыв ветра впечатывает не устоявшего на ногах Бельфгора в стену. Подобные пробуждения, похоже, становятся традицией. К боли в голове прибавляется мелкая, назойливая боль в правой руке. Бельфегор подносит ладонь к лицу, долгое время разглядывает, осторожно касаясь её пальцами, и, наконец, с тихим, судорожным вздохом вытягивает из-под кожи довольно крупную занозу. Вот теперь становится по-настоящему жутко. — Ты же можешь, Маммон, — голос звучит хрипло, а сам Бельфегор сейчас непозволительно близко к своему старому-новому напарнику, и Маммон раздражённо сжимает губы в тонкую полоску, не торопясь отвечать. — Просто забери их. Унизительно просить кого-то вот так, почти умолять, маскируя отчаяние лживым приказным тоном. Маммон вздыхает едва слышно и отлетает на другой конец дивана, подальше от Бельфегора. — Ни за какие деньги на свете, Бел, я не стану присваивать себе чужие кошмары. Слишком неравноценный обмен. — Чёрт возьми! — нож впивается в диванную обивку в опасной близости от скрывающего большую часть лица капюшона, а сам Бельфегор шипит недовольно. Но, похоже, другого ответа ему не дождаться, и он уходит ни с чем. Боже, как унизительно. Бельфегор меряет шагами собственную комнату, нервно посмеиваясь и бросая косые взгляды в сторону лежащего на кровати мобильника. Кажется, он начинает сходить с ума, но кого это волнует? Уж точно не тех, кто окружает Бельфегора сейчас — им и дела не нет до тех пор, пока он качественно выполняет единственную свою работу — убивает. А псих уничтожает цели или адекватный боец — значения не имеет. Слетит с катушек — свои же и убьют, чтобы организацию не позорил. — Страшно? — ухмыляется в зеркальной поверхности братец, и Бельфегор швыряет в бесящую тень первое, что попадается под руку. Книга с треском врезается в зеркало и падает на пол, присыпанная разноцветными осколками, и всё равно в отражениях, в каждом из этих крошечных кусочков — он. Ухмыляется лишь шире, повторяя уже утвердительно. — Страшно. Взметается в воздух сдёрнутое с кровати покрывало, прикрывая собой осколочное море, и с глухим стуком скатывается с кровати телефон, напоминая о своём существовании. Бельфегор оборачивается на звук падения и отступает на шаг. Нет, он не поедет никуда. Только не к нему. «Страшно?..» Через три часа борьбы с призраками прошлого Бельфегор, запершись в ванной с перебитыми зеркалами и развешенными по отражающим поверхностям полотенцами, торопливо ищет в телефонной книжке нужный номер. И где-то на задворках сходящего с ума подсознания воет раненым зверем задвинутая на задний план гордость, но он не слышит. Какая, к чёрту, гордость в том, чтобы так жалко и никчёмно подохнуть, свихнувшись из-за прорывающихся наружу, когда-то старательно забытых воспоминаний? Гудки. Гудки. Гудки… На то, чтобы не зашвырнуть телефон со злости в дальний угол, уходят последние силы, но, едва раздражающий сигнал сменяется сонным жабьим голосом, Бельфегор нажимает на сброс. На Палермо медленно, но неотвратимо опускается ночь. Бельфегор сидит в кресле с чашкой кофе в руках и косится на распахнутое окно, лишь старательнее кутаясь в теплое одеяло под проникающими в спальню сквозняками. Всё, о чем думает сейчас Бельфегор, — не спать, ни в коем случае не закрывать глаза, но бездействие служим лучшим снотворным, и его неумолимо клонит в сон. — Вернулся-таки. А я почти соскучился по тебе, Бел. Опять все та же заброшенная хибара с занимающей большую часть помещения кроватью, и маленький Расиэль все там же, где Бельфегор оставил его в последний раз. С той лишь разницей, что вместо недоумения он чувствует снедающий изнутри страх, мешающий двинуться лишний раз, сковывая тело невидимыми цепями. Бельфегор глубоко вдыхает, возвращая себе на миг утраченное спокойствие: — Я не помню… что из этого правда… — Знаешь, Бел, — Расиэль сползает с кровати и приближается, ступая босыми ногами по грязному деревянному полу. — Наше сознание весьма забавно устроено: само определяет, что нам стоит помнить, а что лучше забыть. Например, переживает маленький пятилетний мальчик трагедию — попадает в аварию вместе с семьей. — Расиэль подходит вплотную и мягко тянет Бельфегора за рукав, вынуждая его опуститься на колени. — Выживает только мальчик, но смерть родителей — слишком тяжёлое событие для его ещё неокрепшего разума. И сознание включает самозащиту: стирает из детской памяти неугодные файлы, подменяя их чем-нибудь более приемлемым, — детские ладони скользят по щекам Бельфегора, холодя кожу. Бельфегор пытается отстраниться, но даже дышать сейчас почти невозможно, не то что двигаться, и ему остаётся лишь зажмуриться, надеясь, что этот голос, проникающий в самые глубины подсознания, вынуждая слушать почти с интересом, скоро стихнет, позволив вздохнуть свободнее. — Твое подсознание поработало замечательно, — уже с наслаждением, смакуя каждое слово, шепчет Расиэль, сильнее сжимая в ладонях лицо Бельфегора, надавливая пальцами на уголки его глаз, вынуждая его смотреть в глаза своему прошлому. — Ты так искренне уверовал в эту глупую сказку про таинственное королевство и борьбу за будущий трон, что даже отголоска мысли о нелепости происходящего не допустил. И гордился, безгранично гордился тем, что убил кого-то столь тебе ненавистного, даже не подозревая, как на самом деле ничтожен твой повод для гордости. Ты не помнишь, Бел, как сходил с ума после моей смерти, как мерещилась тебе повсюду моя тень, а голос преследовал и наяву, и во сне? Не помнишь, как совсем перестал говорить, оставшись без своего второго «я»? Ты так извратил свою память о нас, братишка, что мне тошно даже просто смотреть на тебя, — пальцы надавливают сильнее и по щекам из-под растрепанной челки стекают непроизвольные слезы. — Ничтожество. Бельфегора отшвыривают как тряпичную куклу, смеясь над столь жалким его видом. В голове хаос из мыслей и воспоминаний, словно смешиваются воедино кадры двух совершенно разных фильмов, и вычленить среди них единственно-верные, те самые, что помогут, наконец, найти успокоение, невозможно. А Расиэль всё смеётся: безумно, зарываясь пальцами в свои волосы, возвышаясь над Бельфегором обвиняющей тенью, и его, почему-то, даже немного жаль. — Семпай, — кто-то настойчиво, почти раздражающе трясёт за плечо, не давая вновь погрузиться в сон. Бельфегор мычит недовольно и пытается перевернуться на другой бок, но его лишь начинают звать громче. — Семпа-ай, да проснитесь же вы, наконец! Вылитый на лицо графин воды действует освежающе: Бельфегор подскакивает на месте, сбрасывая на пол скомканное одеяло, и на одних рефлексах приставляет к горлу схваченной за волосы жабы нож. — Сдохнуть захотел? — шипит он сквозь зубы, надавливая лезвием до тех пор, пока на бледной коже не выступает первая капелька крови. — Бесишь. — Вы всех так благодарите за спасение? — Фран спокойно отводит в сторону руку с ножом. — А я ведь специально вернулся из Японии после вашего звонка. Бельфегор стремительно бледнеет под серьезным взглядом зелёных глаз. После звонка… Ох. Он уже и забыл почти про эту маленькую деталь. И что сказать, когда от Бельфегора явно ждут внятных объяснений? Молчание затягивается. Фран отходит от кресла, прохаживается по комнате, как-то нагло и по-хозяйски заглядывая под покрывало, с тщательностью судмедэксперта изучая зеркальные осколки, что-то бормочет себе под нос и так же деловито заглядывает в ванную. После чего, обернувшись к Бельфегору, выдает поистине потрясающее умозаключение: — Опять кошмары? — и, не дождавшись подтверждения, продолжает. — Знаете, босс тут решил, что сейчас не время разбрасываться хорошими кадрами, и взял пример с Вонголы, — Фран театрально хлопает в ладони, и в то же миг на голове его возникает привычная дурацкая шапка. - Поэтому отныне в Варии тоже два иллюзиониста, а мастеру разрешено видеться со мной «на выходных». Осмыслить сказанное получается раза с третьего — каша в мыслях такая, что даже должность собственную назвать без запинки Бельфегор сейчас смог бы вряд ли. По мере же осознания на лице его расцветает привычная широкая ухмылка, и Фран всё так же ловко уворачивается от запущенной в него парочки ножей. Всё как всегда. Всё по-старому. И сумасшедший братец всё так же спит мёртвым сном, и все его псевдофилософские высказывания благополучно задвинуты подальше. Бельфегор же, в очередной раз претерпев неудачу в попытке воскресить в памяти всё, о чём рассказывал покойный, решает, что это — не более чем плод его больного воображения. А где-то далеко, в стране без названия, в городе, не отмеченном на карте, на самой его окраине стоит одинокий, покосившийся на одну сторону деревянный дом. И из мебели в нём лишь двуспальная кровать в детской комнате на втором этаже.