Жажда новых ощущений

Вячко с первого дня видел, как на него смотрел Вторак: с обожанием, преданно. По такому сразу видно, что не предаст. Верен, как сторожевой пес. Но как сторожевой же пес избирателен, ласков только с хозяевами. Любому, кто попробует навредить, он шею свернет и острыми зубами перекусит, для верности. Зато перед хозяином он ластится и стелется как жаждущая ласки девица. Хозяином Вторака был Вячко, и ради него чародей шел за отрядом к месту своего прежнего заключения, в вольный город Дузукалан. Никто не отрицал, что идут они на верную смерть: тот хлипкий, на ходу выдуманный Вячко план, который он пересказал товарищам, имел все шансы не сработать и не придавал уверенности никому. Дружинники понимали, что им, скорее всего, придется действовать на месте. По ситуации. Но никто и слова сказать не смел. Княжич был разбит, задумчив, переживал больше всех, но печалями своими делился разве что с Нежданой. Вторак не раз глядел на них украдкой. Сидели они друг к другу очень близко, почти вплотную, шептались о чем-то низко склонясь. Неждана улыбалась, прятала глаза, краснела. Тянулась к нему, как к огню. В груди Вячко действительно пылал огонь, по венам текла кровь, разбавленная золотом, но ведьму тянул иной огонь: тот, что светил не только чародеям, но и простому люду, тот, что разливался теплом и дарил нежность. Теперь трудно было разглядеть этот огонь в суровом, сосредоточенном княжиче. Но Неждана смогла. Нашла. И обратила этот огонь на себя. От вездесущих глаз негде было укрыться: все в отряде знали, что Вячко неравнодушен к Неждане. Но еще сильнее неравнодушна была сама Неждана. Никто не порицал эту связь, влечение было естественно. Лишь Синир изредка бросал косой взгляд, завидуя счастью Вячко, да не оставлял попыток переманить Неждану. Но девушка, сама выбравшая княжича, держала его цепко. Вторак не смел ей завидовать. Он знал, что его чувствам никогда не быть взаимными, и не смел выпускать их на волю. Он знал, что и не достоин никаких ответных чувств, даже жалости. Он был преступником здесь. Он пытался погубить князя, подорвать власть. Пусть действовал он и не по своей воле, здесь это не было оправданием. Он не заслужил еще даже доверия, которое выцарапывала по кусочкам каждый новый день белая ведьма. Он не сделал абсолютно ничего. С культей вместо руки он не мог полноценно ни колдовать, ни работать. Только говорить. И он говорил, стараясь хоть языком своим послужить княжичу: он рассказал все, что знал о кагане, вольных городах и чародеях. Он обещал клятвенно — себе и Вячко — костьми лечь, лишь бы помочь тому, кто освободил не только его тело, но и его разум. Вторак был уже не молод, и большую часть жизни он провел, слушаясь не своей воли. Чистый разум был подарком от белой ведьмы и княжича. От княжича. Ни от кого никогда Вторак не получал таких подарков. Вкус свободы был слаще любого вина, он пьянил и застилал разум. И порой этим хотелось Втораку оправдать излишнюю привязанность к княжичу, которому он поклялся служить, едва смог подчинить себе собственный язык. Но чародей знал свое нутро: не впервые он предпочитал грубую мужскую силу девичьей красе и мягкости. Вторак всегда любил мужчин. С юных лет нутро его горело при виде бугров мышц под просторными рубахами. Он терял голову, глядя на оголенные тела товарищей, и собственное уже не давало ему покоя. Прежде он очень этого стыдился. Негоже казалось юноше на других мужчин заглядываться. Хоть и не воспрещалось это в те времена, да все же люди такие держались подальше, особнячком, и лишний раз наклонности свои не демонстрировали. Но однажды появился ОН. Вторак выделил ЕГО из толпы, едва взглянув. ОН был идеален: красив лицом, строен, гибок, ловок. От девиц отбоя не было — каждая мечтала обратить на себя ЕГО внимание. Но девицы ЕГО не интересовали. ОН тоже сразу заметил Вторака, словно почуял, что тот с ним одного поля ягодка. ОН научил его не бояться себя и собственных желаний, научил любить. Но также научил не привязываться. Однажды ОН просто сказал, что уходит, что ЕМУ надоело сидеть на одном месте, и тогда Вторак понял, что он был лишь одним из многих, что ничего для НЕГО не значил на самом деле. Вторак не пытался ЕГО остановить. ОН бродил по земле туда-сюда, всюду находя себе любовь и развлечения. Вторак не мог сказать, что в этом ОН был особенным. Так делали многие и многие. Вторак не винил ЕГО. Он был благодарен. Он все еще беспокоился о НЕМ, не зная, пережил ли ОН катастрофы и войны, вспоминал ЕГО порой долгими ночами в Дузукалане. Но сердце его было безнадежно разбито и растерзано. Он не верил, что когда-нибудь сможет вновь полюбить. Но княжич, что был душой прекрасен так же, как и телом, смог пробудить давно забытые чувства. Один лишь взгляд его заставлял сердце трепетать в груди, словно птица. Благодаря ему Вторак наконец вновь смог ощутить каково это — любить кого-то. Это было томяще сладко, но больно. Но боль была Втораку верной спутницей на протяжении многих лет. Он успел полюбить и ее. Вторак был уже немолод и опытен, он многое повидал и, ему казалось, умел скрывать свои истинные чувства. Прятать блеск в глазах и любовное томление за маской преданности. Преданность — единственная возможная причина привязанности, которую мог показать Вторак. Другой и быть не могло. Но, кажется, он разучился. Вячко с первого дня видел, как на него смотрит Вторак, но не придавал этому значения. Чародей был подобен дворняжке, которую подобрали с улицы — никогда не угадаешь, не откусит ли она тебе руку, когда ты решишь ее приласкать. Так же, как и Неждана. Чародей во многом походил на белоглазую ведьму. Не внешне, конечно, — ведьма натянула на себя личину ратиславки — такой же веснушчатой и рыжей, как и сам Вячко. Колдун же был чистым рдзенцем. Но вид их, измученный и одинокий, словно места им нет в этом мире, и преданный — собачий — взгляд, были едины. Вячко порой искренне жалел обоих, но тут же давил в себе эту жалость. Жалеть нужно тех, кто страдает без вины и постоять за себя не может. Не колдунов, нет. Но Вячко не мог отрицать, что с каждым днем проникался к ним доверием все больше. И, ловя себя на этой мысли, был готов самому себе влепить пощечину. Нельзя! Нельзя! Нельзя доверять чародеям! Вячко уже устал вдалбливать это себе в голову. Но чувства самовольно прорастали в груди, рвались наружу. Он не мог, он не должен был. Однажды он уже доверился ведьме, но она вместо спасения принесла лишь боль и смерть. Дарина. Он ненавидел Дарину. Но Неждана. Катша. Катша ведь была другой. Она доказала, что ей можно доверять. И он впустил ее в свою жизнь. Впустил в свою постель и свое сердце. Он поверил ей. Но она сбежала. Она клялась, что не предает его. Но слова ведьм лживы. Лживы хотя бы потому, что вкладывают они в них свою правду и выворачивают всегда по-своему. Нет, ведьмам нельзя верить. Когда ушла Неждана, остался лишь Вторак. Вячко не отпускал его ни на шаг. Ехал, ел и спал рядом с ним. Охранял. Но княжич не мог отрицать, что он и не был против проводить время рядом. Чародей был хорошим собеседником: за разговором с ним время летело быстрее. Он рассказывал Вячко обо всем, и Вячко постепенно строил в голове не только план по освобождению чародеев, но и портрет Вторака: прежде сильного колдуна, теперь же загнанного и запуганного, но все же не сломленного. Колдун находил в себе силы идти дальше, и Вячко уважал его за это. Порой, чтобы отвлечься, княжич начинал расспрашивать Вторака о родине. И Вторак рассказывал. Рассказывал медленно, точно воспоминания тех времен позабылись и обросли пылью. Звучали эти рассказы не как быль, а как небыль, словно сказку сказывал чародей. Порой рассказы эти слушали всей дружиной, сидя ночью у костра, греясь. Многое поведал княжичу Вторак. Да так и не раскрыл, что таилось у него на сердце. Да только княжич и сам начал замечать странный блеск в глазах, да трепетность излишнюю. Так же смотрела на княжича Неждана, с какой-то скрытой тоской. Но преданно. Не любил Вячко этот взгляд. Слишком разительно он отличался от открыто, смелого взгляда Добравы, слишком мало в нем было настоящего. Даже глаза, что смотрели на него, на самом деле принадлежали не Катше. А Вторак просто слишком часто прятал свои эмоции. И не знал княжич, что скрывалось за провалами глаз: искреннее чувство или жажда предательства. Вячко не разбирался в женщинах, не мог сразу угадать, что любила его белоглазая Катша, не мог удержать. Но учился. Читал ее взгляды и замечал, что спасенный чародей смотрит порой так же: преданно, с любовью. Никогда бы не поверил в это Вячко, решил бы, что лишь чувство долга движет чародеем. Если бы сам Вторак не поведал ему, что существуют на свете мужчины, что ложатся в постель с другими мужчинами как с девками. Жили, говорил Вторак, такие прежде на земле спокойно, покуда не принесли Пресветлые Братья в мир слово Создателя. Рассудили они, что грех сей от праздности да сытой жизни, и велели женить всех мужеложцев поскорее. Потому теперь и нет их больше. Хотя в вольных городах, где молятся люди Аберу-Окиа, знатные мужчины до сих пор держат в услужении не только прелестных наложниц, но и наложников. Вячко не мог представить, как можно мужское тело предпочесть женскому — нежному, податливому, как вообще представить рядом двух мужчин. Дивно это было слишком. Противоестественно. Да только отчего-то все покоя не давало. Вячко начинало порой казаться, что немолодой чародей глаз на него положил. Хотя старался гнать от себя эти гнусные и глупые мысли. В конце концов, его такого рода связь вообще не интересовала. Вот только это все была ложь. Интересовала. Интересовала из чистого любопытства, что же такого хорошего могло быть в связи с мужчиной, что аж можно отказаться от гладкого, мягкого девичьего тела. Вячко не скрывал, что пару раз целовался по пьяни с товарищами, но это ведь была лишь шутка, после которой все долго смеялись и отплевывались, падая к своим девкам в объятия. А теперь вдруг захотелось попробовать не в шутку. С кем-то, кто не оттолкнет сразу. А может и потянется в ответ. Надолго эта мысль засела в подкорке. Вячко сторонился своих желаний, гнал их, но, верно говорят: что у трезвого на уме — то у пьяного на языке. Однажды у пьяного Вячко на языке оказался язык Вторака. Вячко сделал это прежде, чем понял: просто притянул мужчину к себе, впился крепким поцелуем, раскрывая губы, жадно, хватая за волосы, давя на горло и челюсть. Вторак пытался оттолкнуть, но княжич был сильнее, хмель играл в его крови, глаза блестели, и Вторак покорился, прижался ближе, ответил, нежно лаская губы княжича. После Вячко уснул почти сразу, у стола. Дружинники утащили его в покои. Вторак еще долго сидел там, мелкими глотками допивая свою единственную за вечер чарку вина. Он думал, что княжич, скорее всего, и не вспомнит об этом наутро. Но Вячко помнил кристально чисто: что, где и с кем делал. И хотел еще. Грубая мужская сила, подчинившаяся ему, будоражила огонь в крови. Вячко всегда помнил, что, хоть он и байстрюк, а все же княжич. И княжичу не пристало делать глупостей, даже по молодости. Но Вячко совершил уже столько глупостей, что еще одной уже не страшился. Во второй раз он не был так пьян. Прежде, чем потянуться к чужим губам, он спросил: — Не оттолкнешь? Пронзительные глаза княжича смотрели прямо на Вторака, и чародей не в силах был отказать. — Никогда, княжич. От признания страсть охватила Вячко сильнее, овладела его телом. Спешно целуя, он срывал с колдуна одежду, пробираясь к голому телу. Оно было худым, костлявым, даже у Нежданы были округлые девичьи выпуклости, а это тело было под стать его собственному. Вячко провел рукой по животу и плоской груди, поцеловал шею. Чародей вздрогнул, вздохнул тяжело, выгнулся. У Вячко от такой реакции кружилась голова, страсть застилала глаза. Вячко поцеловал грубее, ощущая кожу на вкус, прижался пахом, выдавливая еще один тяжкий вздох сквозь сжатые зубы. Вторак кусал губы, сжимал пальцами тюфяк, словно боялся прикоснуться. — Скажи нет, если не хочешь. — почти рассержено пробасил Вячко, хриплым от хмеля и страсти голосом. — Или стесняешься? — Вячко бросил взгляд на отрубленную культу на месте второй руки. Вторак заглянул ему в глаза, посмотрел прямо, в упор. Вячко показалось, чародей смотрит насквозь, видит все его мысли. Видимо, что-то все же увидел, потому что ответил уверенно и спокойно. — Нет, хочу. Княжичу было достаточно. Он положил руки Вторака обратно себе на спину, и чародей не стал ждать, пробираясь холодными пальцами под рубаху, намеренно стараясь не дотрагиваться культей. Но княжич прижал обе его руки, и Вторак осмелел. Он уже не просто принимал ласку, даря лишь отголоски в ответ, он почти взял на себя ведущую роль, подмяв под себя княжича, прижав его бедра своими, упираясь с силой в пах. Он наконец стянул с Вячко рубаху, прижался губами к коже, чертя замысловатые узоры, опускаясь все ниже и ниже к поясу портов, стягивая их медленно, прикасаясь губами и рукой к паху, ведя носом по дорожке из рыжих волос. Этой ночью он послужит княжичу своим языком иначе. Аккуратно, словно на пробу облизывая, беря в рот полностью. И Вячко задохнулся от восторга, охватившего тело. Казалось, что с каждым новым движением внутренности сворачиваются в тугой узел в животе, жар тек по венам, распространяясь по всему телу. Ни одна из девиц не доставляла ему такого удовольствия. Вторак двигался быстрее, одновременно скользя рукой по груди, ощупывая мышцы, считая ребра. Вячко не выдержал, схватил чародея за волосы, прижал ближе. Чародей подчинился. Вячко был уже на пределе, тугой комок внутри готов был взорваться тысячей искр, растекаясь теплом и дрожью по телу. Пара движений, и теплая жидкость растекается по тюфяку, бедрам и чужому лицу. Вячко откидывается блаженно, наслаждаясь оргазмом, а в голове мечется рой мыслей. Чародей — не девчонка, не прижмешь к себе ласково, но и гнать плохо. Но подумать Вячко не успевает. Вторак кажется и не думает прекращать, вновь целуя живот и грудь княжича. Тело дрожит, выгибается, вновь утопая в блаженстве. Княжич не был обделен ласками прежде, но тело, словно изголодавшийся зверь, просило все больше. Никогда ласки не были так приятны. Чародей лизал и кусал его грудь, словно играющий пес, соски опухали. Вячко злился, что ведет себя как девица, но напору сложно было не подчиниться. Девицы, даже самые смелые, были нежны. Но Вячко не мог терпеть бездействие долго: он почти скинул с себя чародея, ложась сверху, кусая его шею, оставляя отметины, прижимаясь к чужой голой груди, стягивая с чародея остатки одеяния, уже не обращая ни на что внимания, пачкая руки в липкой смазке, стекающей по бедрам. Он просунул руку ему меж ног, направляя внутрь. Он сомневался, что такое возможно, но Вторак этой ночью кричал не только от боли. Было горячо и влажно, голоса срывались на хрипы. Чародей перевернулся на живот, еще больше походя на пса. Вячко схватил его за бедра, притянул ближе некуда и простонал в блаженстве. Промелькнула мысли, что даже нетронутые девицы были хуже, но тут же скрылась в пелене тумана, застилающего разум. Вячко любил грубо и страстно, чародей хрипел, все порываясь крикнуть, но сдерживался. Конец пришел быстрее, чем в первый раз, горячая жидкость вновь залила все вокруг. Вячко повалился на постель рядом с чародеем. Вторак был измучен сильнее, чем он сам. Чародей рухнул почти без сил да там и остался. Вячко не мог провести ночь рядом: он укрыл спящего чародея, любуясь невольно своими следами на его коже, и вышел из комнаты. За стеной все еще веселились товарищи, и Вячко вошел к ним, присоединяясь к шумной пьянке, вливая в себя вино чарку за чаркой. Внутри было пусто. Не мерзко, не страшно. Но пусто. Не впервые осквернил Вячко память Добравы, не впервые сожалел о содеянном. С Нежданой то же было. Не было у княжича чувств к чародею, но давно уже никого не любил он так страстно, и в памяти невольно всплывал знакомый силуэт с пышной темной косой. Вячко пил, пил желая забыться. Он не хотел вспоминать Добраву. Наутро он проснулся с головной болью и девкой под боком. Но разлеживаться было некогда. Утром на них напали. Дружинники едва отбились. Вячко своими руками выкинул в окно зазевавшегося чародея, пробравшегося в общую комнату ночью, веля бежать. После были долгие дни и ночи, наполненные битвами, сражениями и интригами. Из Дузукулана он вышел женатым человеком. Верным своей жене. Не позволял он себе думать ни о Неждане, ни о Втораке. Лишь Добраву вспоминал изредка. Вторак вспоминал часто, но никогда с сожалением. Воспоминания, которые уже не повторятся, грешно омрачать печалью.