пустые оболочки

      везде, где ступал альбедо, распускались цветы и шумела трава, но было мёрзло. красота бутонов не была настоящей, только искусственные стебельки искусственных растений.       везде, где ступал итэр, не пахли цветы и не шелестела трава, всё оставалось таким же ледяным, как и прежде, но казалось, что сладкими порывами ветра наступала тёплая весна.       итэр находил цветы, которые порождал альбедо, до безумия красивыми, но…       абсолютно бездушными.       ведь ни одно из этих растений никогда не дарилось человеку, как признательность за его существование; ни одно из этих растений не использовалось как успокоение, под тихий шёпот: «любит, не любит…»; ни одно из этих растений не стояло в вазе на светлой кухоньке, смотря за тем, как кто-то готовит блины, под музыку из граммофона; ни одно из этих растений никогда не существовало и не росло, оно появилось, как из воздуха, в тепличных условиях, совсем не зная, что значит «превозмогать».       (путешественник относился к ним с лёгким сочувствием, с каждым новым цветком смотря всё с большей жалостью.)       альбедо знал это, но не понимал.       продолжал бездумно создавать новые и новые бутоны невиданных ранее миром цветов, иногда невесомо оставляя их за чужим ухом, мягко очерчивая контур прекрасного лица, ловя янтарные взгляды полные вековой мудрости.       за то, чтобы окунуться в эти золотые омуты альбедо был готов отдать многое. можно даже сказать всё.       он восхищался итэром до щекочущего чувства под ребрами, прямо рядом с тем местом, где покоилось небьющееся сердце.       альбедо считал итэра богом, был уверен, что это так. а даже если бы не был… он казался именно им. (ох, эти прелестные золотые локоны, пахнущие раскалённым солнцем даже в холоде драконьего хребта; куча живых солнечных веснушек и шоколадных родинок, по всему телу в огромном количестве; взгляд, полный жидкой смолы и бледные шрамы, говорящие о бесчисленных битвах.)       только…       итэр считал альбедо лишь таким же цветком. тепличным, не знавшим невзгоды, тем которые он сотворял, вдыхая в написанные на бумаге, чернильные формулы «жизнь».       но жизни ни в цветах, ни в алхимике не было.       только жутко-прекрасные снаружи, пустые оболочки, абсолютно полые внутри.       путешественник относился к нему с лёгким сочувствием, с каждым новым цветком смотря всё с большей жалостью.