А мир горел

Все началось для него там — в руках отца, под его клекотящий смех над военными бравадами Техно, в тепле и птичьем пухе что застревал в непослушных каштановых кудрях. И он был по-детски счастлив мелочам, искренне верил книгам на полке у кровати Фила и мифам что рассказывал Техно темными вьюжными ночами. И все закончилось для него там — в руках отца, в крови залившей все вокруг, под грохот взрывов, от которых все внутри и снаружи содрогалась и рушилось. И он видел столько лиц — Фил молча прижимающий его к себе (слез нет, есть лишь оглушительное, громче взрывов, осознание потери), Техно, гневно распаляющийся в своей речи, Томми, что в шоке ругался не веря в происходящее, и ещё столько людей и не только, столько лиц, но Уил почему-то смотрел на одну лишь белую маску, точно зная что под ней сейчас нет улыбки, несмотря на победные выкрики секундами ранее. Меж этими началом и концом его и поймали, но от жертвы Уилбура отличало добровольность нахождения в капкане и смирение в каждом слове и жесте. Они с Дримом смотрели друг на друга с нескрываемым интересом, обоих крайне забавляла эта ситуация — Дриму нравилось это безумие и обречённое доверие которое они построили, а Уила до дрожи притягивало что нашелся человек, который без жалости доведет его до конца, скрасив кажущееся вечным одиночество и поможет разрушить его и все что с ним, первым президентом, основателем Ламенбурга, связанно. Но они врали, Боже, как они умело врали. Уил не был готов умирать, а Дрим не был готов его отпускать. Но план оставался нерушим и все подобно куклам в руках кукловода действовали четко по выверенному и просчитаному до мелочей плану. Но они успели урвать свое личное «навсегда» хоть и в извращённой, но такой подходящей им форме. И это «навсегда» продолжалось и после шестнадцатого, старый мир сгорел, безумная ария нашла свой конец в забвении, но Дрим нёс память глубоко внутри. Образ музыканта — жажда забвения, отсутствие страха перед Смертью (потому что как можно боятся родной матери?) — пополнил его список самых дорогих но к счастью (?) потерянных для него людей. Но идеи Уилбура были нетленны и продолжались уже чужими руками. И когда Дрим стоял позже на массивах обсидиановых конструкциях, смотря в глубь кратера и напевая под нос песню, написанную так давно, он видел в этом до истерики смешную иронию, поэтому менял слова и извращал смысл. «Тебе бы это понравилось? Да? Ты бы оценил этот вид и нашел бы его восхитительным, ты всегда находил красоту в странных вещах, например во мне…» И память услужливо подскажет нужные воспоминания, покажет все ярко и четко и масочник оборвет песню в смехе. «Я завершил твое дело, надеюсь ты доволен» И наклонив голову снимая маску он вытирает лицо от влаги ненужной, бегущей по щекам. «Мне жаль что ты этого не видишь» А ведь он помнит его ещё юношей — острота ума и золото эпохи (Золотой ребенок, так о нем говорил отец) — только ступившим на эти земли, когда в его волосах ещё можно было найти птичий пух и он все ещё верил книгам и мифам. Он тогда горел жизнью, был ребенком что дорвался до свободы — это была вспышка, ещё, небольшой огонек на кончике спички. И Дрим помнит с каким очарованием художника встретившего искомую так давно музу Уил смотрел в его сторону. И он был — дерзость в словах, громкие речи, — истинным ребенком революции, непокорности, свободолюбие птиц, перенятое от отца. Это было так очаровательно, что все внутри невольно сжималось. Дрим знал его конец, но улыбался и целовал в лоб, слушал бредовые речи темными ночами в сырой каменной комнате. Это было их моментом откровения, они говорили без умолку готовые доверить друг другу все свои мысли потому что знали что они не покинут этой комнаты и их памяти, останутся лишь между ними. Уилбура часто окружали люди, он был одаренным Богом оратором, привлекая внимание каждого в комнате, он мог говорить, говорить, говорить… И у него под локтем Томми — детская инфантильность, несерьезность и ребячество — он как золото дурака старался подражать старшему, всюду следуя по его стопам. «Хотел бы я уберечь его от повторения своей истории…» Скажет в одну откровенную ночь Уилбур, роняя голову на плечо масочника устало. И Дрим будет смотреть на него долго-долго, силясь понять каково ему, как это — смотреть на кого то, видеть прошлого себя и стремится направить иным путем. Дрим многому у него так учился — любить, доверять, понимать заново человечность забытую — и ловил себя на вопросе: «кто это здесь ещё ребенок с перьями незнания мира в волосах?» Дрим видел его путь и видел падение, видел взрыв и крах — старый мир горел в озорстве пламени истиной свободы. А после ждал, хранил (память, идеи, образы) и верил. Верил, что однажды теплые карие глаза увидят золото рассвета новой эпохи, и смеялся, оседая на обсидиан тюремного, жёсткого до невозможности пола — когда то давным-давно он уже рвался подарить одним холодным карим глазам рассвет нового дня. И Джордж был серебром прошлого, обожаемый и любимый безусловно, что бы не произошло. Но тогда, давным-давно мальчика — будто сотканного из северных вод и серебряного блеска звёзд, — пришлось оттолкнуть, оставив в прошлом, для их же общего блага и безопасности, Дрим не простил бы себе случись с его столь родным человеком что-то по его, Дрима, вине. «Не уверен что поступил с ним правильно, — в те же ночи искренности говорил он сверля взглядом одну точку в стене. Уил лежал головой у него на коленях, внимательно изучая серьезное лицо собеседника — брови хмурятся и ломаются у переносицы, губы искусаны и кажется даже мелко дрожат. Дрим был — животом на колья, выпотрошенный и выброшенный, — явно не в порядке и тема была крайне личной. Уил сосредоточился, — Он же любил меня, да и я… Тоже любил, люблю… Черт. Но я же делаю это для нас! Я не хочу чтобы ему навредили, я не прощу себе это, не переживу… Он же. мы же столько пережили…» Уилбур поднимет руку и проведет по щеке в поцелуях солнца, тлеющих, гаснущий, острой скуле, заправит пшеничную прядь за ухо и попросит — «расскажи мне» Так Уил узнал об их начале: «Мы были неразлучны — Я, Сап и Джордж, — фантазёры-мечтатели, желали покорить мир и я помню сделал корону из бумаги и подарил ему, он так звонко смеялся, мы воображали себя рыцарями и защищали своего короля от любых угроз, ещё тогда я понял что сделаю все чтобы он был счастлив, был в безопасности» Так Уил узнал об их времени: «Мы были такими разными, я со своими идеями, вечно в стремлении быть лучше, вечно занят и погружен по голову в дела, в заботы, держал слишком много в руках чтобы справляться самому, а он, сама честность и искренность, не мог мне помочь и говорил это так обезоруживающе честно. Он знал меня наизусть, читал как книгу поэтому всегда видел мой блеф, против него я всегда был бессилен во лжи, в манипуляциях, в контроле. Это было неудобно но так ценно, иметь человека что всегда на твоей стороне и знает тебя лучше кого либо. А потом… А сейчас я …» И так Уил понял что: " …любовь нихера не спасает, я поступил неправильно, но я не мог иначе. Рано или поздно, это должно было сыграть против меня. Но я ненавижу себя что впервые в жизни по-настоящему сыграл его чувствами и причем так жестоко. И он впервые поверил в мою ложь. Я ужасный человек.» Так эта история и закончилась, оборвавшись нервным смехом — воздух разряженный после грома, сырость и смятение. Дрим, которому все ещё было чуждо и непривычно говорить о личном, кусал губы, а его глаза бегали по небольшой комнате. Нервный и уязвимый. И Уилбур, подумав, привстанет, возьмёт его лицо в свои руки и скажет: «Можно любить кого-то, но отпустить навсегда, Дрим.» Не доли ревности, лишь желание помочь и утешить, Уилбур смотрит прямо в изумрудные, мутные от сдерживаемых так упорно, отчаянно слез, глаза, все ещё держа лицо масочника в своих руках. Дрим не выдерживает зрительного контакта, ощущая себя бабочкой, которую пригвоздили булавкой. Он роняет голову Уилу на плечо, сжимая его жёлтый свитер, музыкант обнимает его голову будто пряча от мира. Хотел ли Уилбур успокоить и утешить сейчас, или строил мосты на будущее, по которым сможет пройти Дрим после шестнадцатого. Кто знает. До фестиваля тогда было пара дней и они, несмотря на все дела, не желали отпускать друг друга, но ведь перед смертью не надышаться. Вспоминать это сейчас, в тюремной камере, было мучительно. Когда-то давно Уил видел спасение в Дриме, как же смешно выпали карты сейчас. Дрим как мантру повторяет заученные строки из книги воскрешения, сейчас он видел надежду только в одном человеке, человеке, который называл его богом, но принимал человеческую правду, научил его любить и доверять, верить, надеятся на кого-то кроме себя, стал смыслом, стал надеждой, стал спасением. Уилбур — единственный человек который стал по-настоящему значим для него, стал единственной привязанностью. А потом все сгорело в миг, будто спичка упала в море бензина. — Я убью себя. Он не шутил. Он точно знал что делает. Он точно знал что Дриму не все равно. Впервые не все равно на кого то кроме себя. Дрим закусил губу, на языке вспыхнул вкус метала, его тошнило, ему было больно, но это ничего по сравнению с тем что только что сломалось где то между сердцем и лёгкими. «Я верил тебе». Он проглотил слова, сдерживая себя, чтобы не упасть на колени. Все плыло и пылало, внутри будто разорвалась граната, осколками царапаясь и застревая в органах. «Я доверял тебе». Он смотрит Уилу в лицо, но не может понять его мимику, не может считать эмоции и мысли, а подавлять свою боль все сложнее. «Я любил тебя». Он закрывает глаза, маска прячет его слабость, но он знает что Уилбур может видеть сквозь нее. Хочется кричать, хочется ударить и сделать так же больно как сделали ему. Его шантажируют, им манипулирует человек которого он любит, его чувствами и доверием пользуются так грязно, и для кого? Для Томми? Злость перекрывает боль. — Ты не сделаешь этого. В его словах мольба смешалась с отчаянной верой в то что это все полнейший бред и Уилбур, его Уилбур, которому он верил, которому доверял, которого любил, сейчас засмеётся и извинится за зашедшую так далеко шутку. Но Уилбур разливает лаву под своими ногами. И Дрим ломается окончательно, потому что понимает. Он не сможет отказать. Он не может позволить Уилбуру умереть вновь. Он не потеряет его снова. И Дрим бросает диски в лаву, и мир сгорел.