Нарисованная жизнь

Магия активируется несколько лет. Воссоздание жизни — процесс долгий и трудоемкий, и поэтому Гарри Поттер просыпается на портрете только через шесть лет после своей смерти. Гермиона стала новым министром магии, и все Уизли обижены на нее из-за того, что на выборах она обошла Перси. Портрет Драко Малфоя, висящий по соседству, по-прежнему неподвижен. Драко на нем похож на ангела. Гарри не хотел, чтобы с него писали портрет. Осознав, что волшебники на своих изображениях могут жить вечно, он буквально взбесился и уничтожил все свои фотографии. Его собственные глаза беспомощно моргали со снимков, когда он яростно кромсал их ножницами; случайно обнаружив архив негативов Колина Криви, он моментально все сжег. — Я не хочу продолжать существование на двадцати тысячах фотографий с автографами, — резко ответил он на все вопросы друзей. — Если я умру, то хочу умереть окончательно. Во время войны он поручил Рону уничтожать все найденные снимки. Рон втайне не одобрял эту затею, но теперь он мертв. Как и Гарри. Гарри иногда об этом забывает. При этом он помнит все вплоть до своей смерти так, как это мог бы помнить только живой человек. Поэтому Гарри точно знает, кто наделил портрет своими воспоминаниями. Когда Драко проснется, он закатит такой скандал, что министерство содрогнется. К тому же, сидеть, подперев рукой подбородок, подавшись вперед и поставив локоть на колено, — не самая удобная поза, а он провел в ней целых шесть лет. Однако, когда Драко наконец открывает глаза, Гарри переполняет такая злость, что в первый год он не может произнести ни слова. Время проходит очень быстро, большую его часть они проводят во сне. Магия жизни проявляется не сразу. Иногда в мемориальный зал в подвале министерства забредает то поклонник, то старый друг. Посетители зажигают свечи и плачут, и Гарри не понимает почему. Странно скорбеть по человеку, которого обманула даже смерть и который сейчас перед тобой похрапывает. Иногда Гарри машет рукой и здоровается с посетителями, но обычно притворяется спящим, чтобы избежать разговоров. Срабатывает со всеми, кроме Гермионы, которая каждый раз рассказывает про то, что сейчас происходит в волшебном мире, будто Гарри есть до этого хоть какое-то дело. Жизнь в качестве портрета — пародия на бессмертие. Это очень неудобно, и Гарри кажется, что даже воздух, которым он дышит, густой, как краска. В конце концов он привыкает к этому, хотя, наверное, предпочел бы стать призраком. А лучше — просто умереть. *** — Ты когда-нибудь вообще меня простишь? Сколько мне еще ждать? Лет двести? Гарри стоически смотрит на отблески пламени на стенах утопающего в полумраке зала. Игнорируя Драко, он внимательно рассмотрел все, что их окружает, и заметил, что в зале есть и другие картины, но ему, если честно, все равно. Гарри сейчас вряд ли что-то может заинтересовать. Он мертв. — Если не ответишь, я приду на твой портрет, — угрожает Драко. Волосы падают ему на лицо, и Гарри рассеянно задается вопросом, не жалеет ли сейчас Драко, что дал художнику нарисовать себя именно таким. — Не надо, — отрезает Гарри — собственный портрет нравится ему в первозданном виде, а еще у него нет желания спорить с Драко о том, что случилось в прошлой жизни. Тем не менее прощать его он не намерен. Дверь со скрипом открывается, и на пороге появляются два силуэта: взрослый человек — Гарри тут же закрывает глаза, и его не волнует, знакомы ли они — и маленькая девочка с букетом цветов. Она кладет его у подножия скульптурной композиции, расположенной в центре мемориального зала: безымянный волшебник, умирающий у ног Пожирателя смерти, закутанного в мантию. Пламя свечей дрожит, когда девочка подходит ближе. Гарри открывает глаза только после того, как они уходят. — Все время притворяешься спящим, — скучающим тоном замечает Драко. — Если не будешь общаться с поклонниками, я начну делать это за тебя. Я ведь просто в восторге от бесконечных рассказов Грейнджер. Гарри бросает взгляд вбок, на висящую рядом картину, и в этом ракурсе изображение Драко кажется искривленным. — Хочешь, чтобы я посчитал, сколько раз ты меня предал? — Два, — честно отвечает Драко. — Ты хотел, чтобы я разлюбил тебя, но я не смог. А еще я помог Темному лорду спланировать твое убийство. Гарри не спрашивает почему. Возможно, сперва ему хотелось задать этот вопрос, но теперь стало уже все равно. — Три, — вместо этого поправляет он. — Ты позволил нарисовать мой портрет, хотя прекрасно знал, как я к этому отношусь... относился. — Я боялся остаться в одиночестве, — шепчет Драко в тусклом свете свечей. В ответ на его признание Гарри молча уходит. Когда ты мертвый и вся твоя жизнь ограничена пространством холста, от неприятных вещей скрыться становится проще. Даже если все, что можно сделать, — это просто уйти с картины. *** Быть портретом — очень странно. Например, если присмотреться, видно, что все вокруг нарисовано, хотя магия немного смягчает это впечатление. Ничего не блестит и не имеет текстуры краски, но все же мир кажется картиной. Гарри иногда задается вопросом, реален ли он сам. Что, если все его мысли рождены чарами, а воспоминания фальшивые? Что, если его сознание — лишь плод магического вмешательства? Он же мертв в конце концов. Правда, таким мыслям Гарри предается редко — боится, что если будет слишком долго об этом думать, то его мозг — если он вообще теперь существует — просто взорвется. Портреты в Хогвартсе всегда лучились счастьем. Иногда Гарри задается вопросом: а вдруг он вообще единственный, кого раздражает такая полужизнь после смерти? Он не хочет думать, не хочет сидеть на стуле, подперев рукой подбородок и глядя на плачущих посетителей, не хочет мечтать о смерти. Ах да, он же уже мертв. В картинах есть еще одна странность — то место за рамой, где заканчивается холст. Слева Гарри видит одну лишь белизну. Справа, вверху и внизу — то же самое. Когда он сидит на стуле и свешивает ноги за раму, они просто исчезают, но когда он подтягивает их обратно — снова появляются на картине. Гарри часто сидит, скрестив ноги, лишь бы убедиться, что все части его тела по-прежнему на месте. Интересно, одолевают ли Драко такие же мысли? Интересно, по-прежнему ли Драко считает существование в виде портрета таким романтичным и удивительным? Впрочем, он не спрашивает — просто сидит и ждет. Время летит быстрее, чем Гарри ожидал. Большую его часть Гарри так себя и ощущает — картиной. Он не может объяснить, в чем дело, кроме того, что у него нет желания двигаться. Нет желания жить. В конце концов, он больше не человек. Он — лишь отголосок прежнего Гарри. Он много спит, но сны ему не снятся. По крайней мере, связные сны, а не какие-то бесформенные пятна краски. Иногда Гарри задается вопросом: может, существует другая загробная жизнь, где Гарри Поттер наслаждается посмертием в раю — или, наоборот, жарится на адской сковородке за все, что он творил во время войны? Подобные мысли кажутся странными, ведь его сознание ненастоящее. Гарри беспокоится, что где-то может существовать еще одна его копия, ведь после его смерти наверняка осталось множество фотографий и портретов. Он задается вопросом — что бы произошло, если бы существовали и другие его портреты? Посещали бы их те же мысли? Думали бы они о тех же людях? Ему бы не хотелось, чтобы двадцать тысяч Мальчиков-Которые-Выжили висели в волшебном мире на каждом столбе. А что насчет газет? Гарри сжег те, что попались ему в руки, а остальные? Он где-то читал, что фотографии фиксируют человеческое сознание лишь в тот миг, в который они были сделаны, в то время как в портретах заключается личность человека, его мысли, вся человеческая суть. В общем, слабое утешение. Фотография — это ты в определенный момент времени. Портрет — это полное воссоздание твоей жизни. Если это и есть загробная жизнь, думает Гарри, то он предпочел бы полное небытие. *** Уйти с портрета — это словно покинуть свое тело. Со всех сторон тебя окружает белизна, тела не видно, но ты находишься в сознании и слышишь все, что происходит вокруг. Когда Гарри впервые покидает свою картину, он понимает, почему портреты в Хогвартсе всегда были в курсе происходящего и наверняка обо всем докладывали Дамблдору. «Умно», — думает он равнодушно. Обычно Гарри отходит от своего портрета не больше чем на пару шагов, боясь, что не сможет найти путь обратно. Гарри не особо интересуется изучением других картин и не стал бы никуда соваться, если бы ему не понадобилось сбежать от Драко. Через некоторое время Гарри вспоминает, что хотел спросить Драко, почему тот его убил. Теперь это не так важно, не вызывает прежней ярости, и Гарри задает этот вопрос едва ли не с безразличием. На лице Драко появляется болезненное выражение, и Гарри кажется, будто Малфой придумывал ответ все прошедшие десять лет. — Только так мы могли победить его, — тяжело произносит Драко. — Ты должен это понять. — С каких пор тебя начала волновать судьба волшебного мира? — Возможно, с тех самых пор, как ты на нее забил, — огрызается Драко. — В последние дни ты был таким... будто уже умер. Я думал, потом все изменится. — После того как я умру по-настоящему? — шипит Гарри, и в голосе проскальзывает ненависть просто потому, что ей полагается там быть. — Что за бред? Ты использовал меня. Ты предал меня. А теперь я вынужден торчать тут с тобой целую вечность! — Ну извини, — недовольно отвечает Драко. И Гарри делает единственное, на что еще способен, — убегает. Его окутывает белизна, ослепительная и успокаивающая, и голоса снаружи становятся далекими и приглушенными. Он покидает свой портрет и устремляется в сторону неизведанных уголков министерства. Драко нагоняет его на картине пруда с кувшинками. Гарри по пояс оказывается в темных и густых, как краска, водах. Он отпихивает от себя кувшинки — те разлетаются во все стороны, а стебли обвивают его ноги. Драко, не подозревающий, что его ждет, плюхается следом и взвизгивает от холода. Кувшинки липнут к телам, и их лепестки похожи на мазки белой краски. — Ты не сможешь избегать меня вечно, — говорит Драко. — В министерстве не так уж много картин. Впервые за долгое время Гарри чувствует, как на него накатывает волна ярости — и то, как ледяная вода пропитывает одежду. — Почему ты не можешь просто оставить меня в покое? Это ты во всем виноват! Ты! Я застрял тут с тобой навечно! Просто оставь меня! Не хочу тебя видеть! Не хочу с тобой разговаривать! Не хочу сидеть рядом каждый день и слушать, как ты сопишь во сне. Я хочу уйти отсюда, я хочу умереть, но не могу, и это ты во всем виноват! На лице Драко появляется редкое выражение — обида и легкое раскаяние, и Гарри, несмотря на весь свой гнев, чувствует укол вины. Он начинает пробираться к Драко через кувшинки, чтобы извиниться. — Я не... — начинает Гарри, но Драко обхватывает его лицо мокрыми и холодными руками и целует. Губы, напротив, теплые, у них вкус краски, а не Драко, но Гарри все равно этого не хватало. — Кхм-кхм, — по-матерински строго произносит знакомый голос, и, оторвавшись друг от друга, они замечают, что перед картиной стоит женщина и нервно постукивает ногой. Гарри никогда не видел Гермиону такой смущенной. — У нас тут совещание, — рявкает она и бросает на них грозный взгляд. Сидящие за столом бизнесмены кажутся еще более потрясенными, чем Гермиона. Гарри удивляется тому, что Драко знает дорогу назад, и удивляется еще больше, когда садится на свой стул и чувствует, будто вернулся домой. разделитель *** 2 Гермиона приходит на следующей неделе и устраивает им ужасный разнос. Гарри притворяется спящим, а Драко просто ухмыляется. — Гарри Поттер! — вопит она в лучших традициях миссис Уизли. — Живо открывай свои бесстыжие глаза! Драко фыркает от смеха, Гермиона бросает на него свирепый взгляд, и Малфой скрывается с картины, чтобы избежать ее гнева. — Да, Гермиона? — Гарри странно общаться с ней, когда она живая и нервно вышагивает перед его портретом, а он представляет собой всего лишь смесь красок на холсте, приправленную щепоткой магии. Голос Гермионы немного смягчается. — Вчера секретарь пожаловалась, что вы с Драко... что вы появились на картине прямо за ее спиной и... — Она снова смущается. — Гарри, здесь же министерство! За неделю я получила кучу жалоб! Я рада, что вы помирились, но это не значит, что вы можете... доставлять неудобства всем остальным! Гарри смеется. — Гарри Поттер! — угрожающе произносит Гермиона. — Будучи мертвым, начинаешь ко всему относиться проще, — бормочет Гарри, и это напоминание будто отрезвляет Гермиону. Гарри не хотел, чтобы так вышло. Просто он воспринимает собственную смерть как нечто естественное, хоть в минуты покоя и мечтает умереть окончательно. Гермиона же выглядит потрясенной и виноватой. — Не попадайтесь никому на глаза, ладно? — просит Гермиона, и Гарри соглашается, чтобы ее не расстраивать. Иногда он забывает, что Гермиона живая, ведь все, с кем он теперь общается, уже много лет как мертвы. Включая Драко. Через некоторое время они переходят к более приземленным темам, и все же Гарри не может не заметить, что Гермиона ведет себя по-деловому даже в непринужденной беседе. Возможно, по-своему она тоже мертва. — Ты скучаешь по Рону? — спрашивает он ни с того ни с сего и совсем не ожидает увидеть слезы в ее глазах. Он уже и забыл, насколько чувствительными могут быть живые люди. — Иногда, — тихо и с сожалением отвечает Гермиона. — Пытаюсь не думать о нем слишком часто. — Ты именно поэтому буквально живешь в министерстве? Она поднимает на него влажный, полный боли взгляд. В нем одновременно испуг и упрек. — Не глупи, Гарри. Это же моя карьера. Я бы никогда не стала министром, если бы во время войны не погибло столько умнейших волшебников. Мне очень повезло, и я рада, что помогла привести наш мир в порядок после войны. Но Гарри не успокаивается: — Именно поэтому ты сейчас живешь только работой? — Когда она не отвечает, он продолжает гораздо более холодно, чем намеревался: — Знаешь ли, вокруг очень много картин. И, если применить нужную магию, они даже разговаривают. Он очень сожалеет о сказанном — у Гермионы начинают дрожать губы, и она поспешно уходит. Он ничего не говорит ей вслед и, видимо, уже никогда не скажет. Драко возвращается на свою картину и отмечает, что он поступил слишком жестоко. — Я не специально, — отвечает Гарри, — просто сейчас я чувствую все не так, как раньше. Сейчас все по-другому. — Да, — соглашается Драко и, оказавшись на портрете Гарри, кладет голову ему на плечо. «Возможно, в идеальном мире все было бы именно так, — думает Гарри, когда Драко уходит пошпионить за начальником отдела магических происшествий и катастроф и его хорошенькой секретаршей. — Вот о чем я мечтал во время войны, когда мы вынуждены были занять места по разные стороны баррикад. Вот как бы все получилось, если бы у нас с Драко был шанс остаться самими собой, если бы мы не стали людьми, на плечах которых оказался груз всего мира. Никакого давления. Никаких клятв в верности. Никакого мира. Только мы». Наверное, Драко так и представлял их будущую жизнь, затевая всю эту авантюру с портретами. Учитывая, в каком раздрае находился тогда Драко и вообще присущую ему иррациональность, такой путь он мог посчитать правильным. Тоже жизнь, но совсем не такая, кисло думает Гарри и признает: Драко он еще не простил. Он целует его; он скучал по его объятиям, но едва ли это имеет что-то общее с прощением, ведь Гарри до сих пор не смирился с таким существованием. Окружающий мир кажется абсурдным, и эту нарисованную реальность Гарри не может считать своей жизнью. Опять же, думает он, его жизнь подошла к концу, прошла, погасла, и он держится за волшебную искру, которая ее имитирует. После предостережений Гермионы они ведут себя осторожнее; путешествуют по министерству в основном по ночам, когда в коридорах встречаются лишь молчаливые уборщики, подметающие пол метлами с помощью волшебных палочек. В кабинете Гермионы висит симпатичная картина: сад, залитый солнечным светом, с огромным количеством бабочек. Когда Гарри и Драко, обнявшись, сидят на теплых камнях, бабочки опускаются им на плечи. Драко думает, что это очень романтично, а вот Гарри не считает чем-то особенным. С края картины ему видно маленькую фотографию Рона на столе Гермионы. Рон машет ему рукой, и Гарри с грустной улыбкой машет ему в ответ. Волшебный мир просто одержим бессмертием. Николас Фламель и философский камень. Дамблдор, который в свои сто пятьдесят лет все еще как огурец. Их с Драко жизни, каким-то образом поддерживаемые волшебством. Он вспоминает тысячи портретов, заполонивших Хогвартс, в каждом — чья-то маленькая вечность. Довольно глупо, если подумать. Заплати за портрет и живи вечно! — Вы все просто боитесь смерти, — шепчет Гарри Драко в плечо, уверенный, что тот его слышит. Он готов к тому, что Драко отреагирует не сразу, но ответ следует незамедлительно: — Почему? — удивляется Драко и немного пересаживается, чтобы встретиться с Гарри взглядом. — Нам не нужно ее бояться. И Гарри знает, что он прав. *** В министерстве вспыхивает пожар. С таким-то количеством свечей, гобеленов и новых портретов, пялившихся на Гарри и Драко, как на динозавров, этого следовало ожидать. А на двадцатую годовщину перед ними и вовсе выстроилась толпа желающих зажечь еще больше свечей и вспомнить о своих мертвецах. В день годовщины Гарри и Драко прячутся от посетителей в кабинете Гермионы, доставая ее, хотя сегодня выходной, который она должна была провести дома. А ночью в мемориальном зале, наводненном целым морем свечей, вспыхивает пожар. Драко тихо сопит, опустив голову на грудь. Во сне он кажется ангелом. Гарри хватает его за локоть, пытаясь разбудить, и тащит в спасительную белую пустоту. Окончательно Драко просыпается, когда они плюхаются в пруд с кувшинками — вода кажется черной из-за темноты в зале. Жизнь — это инстинкт, думает Гарри, наблюдая, как Драко дрожащими руками стирает с лица воду. На картину падает лунный свет, и Гарри видит, что очертания Драко размыты. Сейчас очень заметно, что Драко нарисованный. Гарри не хочет желать смерти больше, чем Драко. Или, во всяком случае, не желает, чтобы Драко думал, будто Гарри хочет умереть больше, чем быть с ним. Гарри наклоняется и целует Драко, и лунный свет на его губах холодный, а рот Драко такой же обжигающе горячий, как огонь, пожирающий их портреты. Гарри чувствует прикосновение пламени, раньше он так ярко в этом размытом мире ничего не ощущал. Пожар угрожает их существованию, угрожает разрушить весь их уютный нарисованный мирок, но Гарри не против, потому что сейчас он наконец-то чувствует себя живым. Здесь и сейчас — он чувствует себя живым. — Нельзя обмануть смерть, — шепчет Гарри и целует Драко в подбородок. — Но нам это удалось. — Вода пропитывает их одежду и тянет вниз. Гарри на миг задается вопросом, что будет, если он попытается утонуть. Станет ли он мертвым портретом? Но умирать не по-настоящему — еще раз — не хочет. — Мы все этого хотим, не так ли? Вот в чем смысл. — Так нечестно, — говорит Гарри и знает, что Драко сейчас по-слизерински усмехнется. Так и происходит. — А ты обманул меня. Я хочу... я хочу... Он хочет чувствовать себя настоящим — таким, каким чувствует себя сейчас. Как будто не живет в нарисованном мире скучного посмертия, будто не вышел из-под чьей-то кисти, будто больше не какая-то пародия на человека, у которого даже любовь превращается в раскрашенный фарс. Он хочет чувствовать себя живым; хочет, чтобы у него был выбор, но не хочет быть запертым в каких-то рамках... так было и в настоящей его жизни. В обеих его жизнях. — Ты пойдешь со мной? — шепотом спрашивает он и — залитый лунным светом, больше похожий на серебряную вспышку — резко смещается влево. Впервые в этом извращенном мире он чувствует себя живым, чувствует жар огня. И, возможно, впервые с тех пор, как он открыл глаза и увидел тусклый зал мемориала, впервые с тех пор, как испытал обескураживающее чувство пробуждения в нарисованном мире, Гарри понимает: возможно, он уже простил Драко. Возможно, Драко сейчас идет вслед за ним. Возможно... Конец?