Прощение

В ответ на его признание Гарри молча уходит. Когда ты мертвый и вся твоя жизнь ограничена пространством холста, от неприятных вещей скрыться становится проще. Даже если все, что можно сделать, — это просто уйти с картины. «Нарисованная жизнь», Amalin

Он где-то читал, что фотографии фиксируют человеческое сознание лишь в тот миг, в который они были сделаны, в то время как в портретах заключается личность человека, его мысли, вся человеческая суть. Существует миф о человеке, который умер за наши грехи и воскрес через три дня, но у Гарри уходит шесть лет, чтобы вернуться к жизни. Он просыпается постепенно и сразу понимает, что сидит, слегка наклонившись вперед, упираясь локтем в колено, а когда пытается выпрямиться и сесть нормально — кожа расползается по брюкам. Ведьма в розовых туфлях шепчет какие-то заклинания и говорит: — Не двигайтесь. — Просто дайте ему немного времени, — тихо замечает незнакомый голос. Гарри просыпается и обнаруживает, что теперь он — портрет, висящий в мемориальном зале в подвале министерства. Первые несколько минут он царапает нарисованный воздух, изрыгая проклятия в адрес воображаемых Пожирателей смерти, и только потом понимает, что жизнь продолжается совсем не с того момента, где оборвалась. Он даже расстраивается, поняв, что в безопасности, что они победили; такое ощущение, будто он живет чьей-то чужой жизнью — чьей-то бессмертной унылой жизнью. Драко проводит рукой по его груди и шепчет: — Это твоя жизнь, и в ней ты органичен. Ты был бы несчастлив, будучи обычным человеком, которому не нужно спасать мир, твое предназначение — быть смелым и смотреть, как твои друзья один за другим умирают. — Больше такого он не говорил, потому что после того раза Гарри не разговаривал с ним целый месяц. Гарри игнорирует Драко целый год после его пробуждения. На Драко черная мантия, он выглядит удивительно молодо, будто портрет был написан еще до войны. Губы капризно изогнуты, руки стиснуты на подлокотниках мягкого кресла — рядом с ним в раме висит школьник, и Гарри не знает: возможно, у него такое же лицо – юное и ненастоящее, как и весь окружающий их мир. Посетители входят в зал через двустворчатую дверь и обычно сразу же направляются к его портрету, поднимают на него взгляд, одновременно с опаской и обожанием. Маленькие дети шепчут его имя и какие-то банальности, поэтому Гарри большую часть времени притворяется спящим. Даже когда приходили Дин с Лавандой, даже когда пришел Снейп, чьи волосы стали седеть. Впрочем, Снейп все равно по большей части разговаривал с Драко. Гарри задается вопросом: не идеализируют ли его посетители только потому, что он тоже выглядит молодым и невинным? Не заставляет ли это их забыть о том, что из-за него началась война? Они зажигают свечи и плачут, бередят старые раны, но потом, выходя из зала, с легкостью оставляют прошлое позади. У них есть Гарри, который продолжает нести это бремя. Он уверен на сто процентов, что именно Драко заказал его портрет, и поэтому с ним не разговаривает. Ровно через год Драко выдыхает и спрашивает: — Ты когда-нибудь вообще меня простишь? Сколько мне еще ждать? Лет двести? На что Гарри задает свой вопрос: — Хочешь, чтобы я посчитал, сколько раз ты меня предал? Драко действительно его предал — именно из-за него Гарри сейчас сидит здесь и наблюдает, как мир зажигает в его честь свечи, оплакивает его, а потом медленно забывает. Иногда Гарри сам забывает, что умер. Драко знает, что Гарри никогда не хотел этой полужизни, не хотел тянуть за ниточку и влачить эту жалкую пародию на жизнь. Гарри проводит много времени, задаваясь вопросом: его ли это мысли? Может, они принадлежат художнику — кем бы он ни был — или самому Драко? Возможно, ему забыли добавить какие-то чувства, потому что он становится непохожим на себя, и его больше ничего не волнует. Теперь уже кажется, что даже Драко со своими предательствами и тайнами остался в прошлой жизни. Бессмертие больше похоже на фарс — размытая реальность, которая существует только на ткани холста. Он не понимает волшебников и их одержимости бессмертием, дроблением своего существования на сотню кусочков. Не понимает, почему они хотят оставить частичку себя в дневниках, фотографиях, газетах. И поэтому Гарри заставляет Рона сжечь все: фото, газетные статьи, негативы, которые можно проявить с помощью проявочного зелья, все потенциальные частички Гарри, которые могут улыбаться, кивать и шептаться на стенах. Рон недовольно хмурится, но слушается; хмурится и зло сжигает все, что попадается ему в руки, как всегда, подчиняясь другу. Но все ли? Кто знает. Как и все, ты хочешь чего-то — возможно, нормальной жизни, уютного мирка со своей второй половиной, а потом — бац! — и ты уже почему-то проживаешь чужую жизнь в мире, созданном с помощью палитры красок и магии. Нарисованная реальность держится на таком количестве заклинаний, что иногда тебе трудно дышать. Возможно, Драко пытался устроить уютный мир для двоих, только не подумал о том, как глупо будет висеть рядом целую вечность в окружении призраков прошлого. Они отделены от мира, вырваны из Вселенной, словно марионетки с отрезанными от рук и ног нитями. Почти как в сказке про Пиноккио, только наоборот. Да и Гарри совсем не чувствует себя настоящим. Ему всегда казалось, что его жизнью управляют другие, и похоже, теперь действительно так и есть. Впрочем, легко прощать людей, когда ты мертв. Когда представляешь собой лишь украшение в мемориальном зале, лишь чары, имитирующие жизнь, в то время как настоящий ты, возможно, попал в рай или даже в ад — Гарри бы не удивился, учитывая все, что натворил во время войны. А может быть, ты просто гниешь в земле. Ночью он закрывает глаза и задается вопросом: может того, другого Гарри сейчас уже доедают черви? — Вы все просто боитесь смерти, — однажды шепчет ему Гарри в плечо, но Драко лишь смеется. — Почему? — спрашивает он, переводя на него взгляд. — Нам не нужно ее бояться. Гарри смотрит на Драко — точнее, на портрет Драко, и думает, что он прав. Он наблюдает за спящим Драко, наблюдает, как магия просачивается в его нарисованное тело и как краска медленно начинает течь по его венам. Наблюдает за ним и думает о Франкенштейне, големах и даже немного о Пиноккио. Сравнивает себя с монстром, человеком из глины и деревянной марионеткой, которая хочет стать настоящим мальчиком. Гарри хочет быть настоящим, живым. Чтобы мир не ограничивался белизной, расплывающейся за пределами холста. И все же теперь его мир ограничивается картинной рамой. Драко говорит: — Ты хотел, чтобы я разлюбил тебя, но я не смог. А еще я помог Темному лорду спланировать твое убийство. Пусть и нарисованный, Драко не утратил драматизма. Проходит целых две недели, прежде чем Гарри решает спросить, почему он решился на его убийство. Драко морщится, но это всего лишь вопрос, еще один способ скоротать время, еще одна игра, ведь сейчас Гарри кажется, что все это случилось с кем-то другим. — Только так мы могли победить его. Ты должен это понять. Смешно. Вольдеморт умер, а Драко — даже будучи портретом — все равно не называет его по имени. — С каких пор тебя начала волновать судьба волшебного мира? — спрашивает Гарри. Драко на миг задумывается, а потом отвечает: — Возможно, с тех самых пор, как ты на нее забил. Странно: проходят годы, и вы умираете, становитесь всего лишь нарисованными на холсте фигурами, но все равно делаете одно и то же, снова и снова. Незначительные вариации. Вместо войны они спорят о бессмертии, одно предательство просачивается в другое, и Гарри понимает, что в основном просто повторяет свои эмоции. На самом деле он не чувствует ни гнева, ни ненависти, ничего, кроме тупой обиды. Но он скучает по рукам Драко, его губам и забвению в нескольких мгновениях удовольствия. Он ничего не простил; Драко знает это не хуже Гарри, но это не мешает им в обнимку перемещаться по министерским картинам, сдирая друг с друга одежду под фонтанами и небоскребами, на верандах бунгало и везде, где только можно. Они ведут себя отчаянно, как два подростка, как когда-то во время войны, только теперь над их головами нависло нечто пострашнее смерти — Вечность. Они действительно ведут себя, как дети. Но, как и все дети, они должны повзрослеть. Сказка подходит к концу, книга заканчивается, карета превращается в тыкву. В двадцатую годовщину окончания войны все выжившие, их дети и дети их детей приходят и зажигают свечи в мемориальном зале. Возможно, порыв ветра или неловкий ребенок, или расплавленный воск роняет одну из свечей, и зал загорается. — Ты не можешь обмануть смерть, — говорит Гарри со всей мудростью своей маггловской половины, и Драко снова смеется, зарывшись рукой в его волосы. — Но нам это удалось. Мы все этого хотим, не так ли? Вот в чем смысл. И через минуту, когда Гарри тащит его на одну из картин на верхних этажах, Драко спрашивает: — В чем проблема? Что плохого в том, чтобы подарить тебе немного жизни? Гарри резко отталкивает Драко, садится, подтягивает колени к груди и говорит: — Ты лишил меня права выбора, — и в его голосе звучит настоящая злость, злость за то, что с ним случилось, за то, что ему пришлось спасти волшебный мир, за то, что ему пришлось встать перед выбором: убить или быть убитым. Впрочем, Драко не осмеливается указывать ему на это. А может, просто не хочет. Гарри спрашивает: — Я действительно люблю тебя или ты наделил меня этими чувствами? Прежде чем Драко успевает уйти или закричать, или хоть как-то отреагировать, Гарри говорит: — Так нечестно. – Гнев Драко утихает, он ухмыляется и, возможно, даже отпускает комментарий о гриффиндорской праведности, но Гарри уже все равно, потому что в этот момент внизу, в подвале, пламя охватывает их портреты, и вместо привычной прохлады белизны слева чувствуется сухой жар. Драко замечает это лишь тогда, когда Гарри повышает голос. — А ты обманул меня. Гарри чувствует, как языки пламени касаются ног, обжигают кожу, и в этом жаре сквозит обещание — в том, как потрескивают холст и чары. Впервые за долгое время он чувствует, будто приблизился к чему-то реальному. Возможно, ты чувствуешь себя живым лишь на пороге смерти, когда тебе есть с чем сравнить, и речь явно не о бесконечной пустоте его нарисованного мира. Он поворачивается к Драко и крепко его целует. На языке остается привычный вкус краски. — Ты пойдешь со мной? — спокойно спрашивает он и улыбается. Гарри назначает цену за прощение, но не остается, чтобы узнать, готов ли Драко ее заплатить. Он уходит за холст. Возможно, Драко последует за ним и получит свое прощение. Возможно, нет. Возможно, он простит Драко в любом случае. Конец