Вчерашние гости

У Рейха заурчало в животе. Он хлюпнул носом, зябко поёжился и поплёлся в тапочках через весь дом на кухню, к холодильнику, кутаясь в продуваемую всеми скрипучими ветрами чёрную вязаную шаль. Союз дрых на диване в гостиной, голова свешивалась на пол, и храп сотрясал весь дом. Рейх раздражённо вздохнул, когда пошёл мимо по коридору. Союз на секунду затих и прорычал невнятно: — Не шаркай ногами, как старуха, — он не разомкнул глаз. Много чести, подумалось Рейху саркастично. — А ты не храпи, алкаш, — не остался в долгу Рейх. У дивана валялись мятые железные банки из-под пива, и их насчитывалось где-то штук пять, не меньше. — Беруши в тумбочке, — пророкотали ему в ответ, и Союз снова отрубился. По дому вновь разнёсся храп. Рейх, стараясь всё же не шаркать — ссориться больше не хотелось — поплёлся к заветному холодильнику. Они полгода живут в этой глуши и, честно говоря, Рейх сумел уже свыкнуться и с этой их общей на двоих тюрьмой, и даже с Союзом. Он понимал, почему их сюда сослали — никому было не выгодно в неспокойное для всех время, чтобы два таких опасных воплощения, как они, могли хоть как-то повлиять на политику своим присутствием. Не понимал только, почему дом у них с Союзом общий — наверное, большинство надеялось, что они перегрызут друг другу глотки, и проблема решится сама собой. В первый месяцы они, и вправду, чуть не убили друг друга — много раз. Шутка ли, бытовуха разрушала многие пары, а они и парой-то даже не были. Но прошло время, и стало легче. Им привозили огромное количество еды раз в месяц и забивали ей гигантский, во всю кухонную стену, холодильник, она даже не успевала заканчиваться. Тем не менее, её привозили снова и снова, и это было их единственным контактом с внешним миром. За окном третий день подряд мела метель, и дом без электричества, который приходилось топить банальными дровами и освещать свечами, уже начал выстывать. Лишь один холодильник мерно гудел — он работал автономно, а заряженный аккумулятор привозили вместе с едой. Рейх попытался пошевелить пальцами ног в тапочках и понял, что он их совсем не чувствует. Подавив очередной вздох, он сильнее закутался в шаль и открыл одну из многочисленных дверц холодильника. Как и ожидалось, полуфабрикаты почти закончились. Нужно было готовить что-то самому, а для этого — разжигать огонь в печи, для чего уже, следовательно, нужны были дрова. А дров осталось совсем немного. Он цапнул с полки дохлую сосиску, стянул с неё плёнку и откусил. Стало ещё холоднее. Рейх понял, что больше так не может. От холода и голода хотелось заплакать. Он, равно выдохнув, пошёл в гостиную, где стояла печь. — Союз, — жалобно позвал он. — Чего тебе? — грубо, но не слишком ответили ему. Переводя с языка СССР, это можно было трактовать так: «говори, псина нацистская, но если мне что-то не понравится, я слушать твой бред не буду». Перевод обнадёживал. — Холодно, Союз. Давай хотя бы чаю горячего попьём? Пожалуйста! — Союз нахмурился на его слова, но тут живот Рейха предательски заурчал — сосиски ему не хватило. Складки на лбу Союза разгладились. — Голодный, — сказал он без намёка на вопрос. — Сейчас немного подтоплю, но только на чай. Будешь холодное запивать горячим. Буря может ещё неделю продлиться, дрова надо экономить. А с улицы даже я не смогу вернуться, если за дровами пойду. Рейх шмыгнул носом. Мысль о тёплом чае согревала, и даже живот стал болеть от голода чуть меньше. — Ох ты, — Союз сел на диване, зябко поёжился, кутаясь в вязанный свитер, и покачал головой. — Сопли зелёные. Как бы ты не заболел. Иди, лягь на диван, нагрето. Сегодня на печке поспишь, пусть там и тесновато. Рейх послушно забрался на диван и улёгся комочком в той его части, где ещё не остыло после Союза. Холодно. До чего же холодно. У Рейха зубы постукивали, но он терпеливо ждал, когда Союз растопит печь. Союз сходил за чайником, набрал в него колодезной воды из канистры и поставил на нижнюю ступеньку печи. Дрова без газет горели плохо, а потому Союз провозился с ними не меньше получаса, но в конце концов, в печи засиял огонь. И Рейх готов был даже просто любоваться отбликами пламени — один их вид согревал. Союз притащил откуда-то, кажется, из кладовки, большое громоздкое кресло и, закинув брыкающегося Рейха на плечо, перенёс его туда, усадил в кресло, которое стояло к горячей печи близко-близко. — Грейся, — сказал и стянул с ног Рейха тапочки. Чуть поразминал его маленькие ступни в своих огромных ручищах, а потом приложил их к печи. — Держи так. Потом носки вязанные найду, их наденешь. Рейх благодарно молчал. Когда ногам стало тепло, он позволил себе немного расслабиться и прикрыть глаза. Тепло. Первый раз за пару дней тепло. Союз зашуршал рядом чем-то, и Рейх открыл на него один глаз. Рядом с креслом Рейха Союз поставил для себя табуретку и сейчас сидел на ней, сгорбившись, и ковырял кочергой горящие угли. — Чайник вскипел, — заметил Рейх через некоторое время. Союз, казалось, его не услышал, всё думая о чём-то своём. Его пустой взгляд смотрел в огонь, и на секунду Рейх испугался неизвестно чего, но Союз встряхнулся, сбрасывая с себя оцепенение, как большая собака, бросил на Рейха неловкий, всё ещё мутный взгляд, и пошёл на кухню. Очевидно — за чашками. Чай был только в пакетиках. Союз разлил кипяток по толстым кружкам и передал одну Рейху. — Не обожгись, — предупредил он, но Рейх всё равно пригубил ещё никак не окрасившегося кипяточка и с удовольствием зажмурился. В живот бухнулось что-то обжигающе-горячее, согревая. Язык начало немного покалывать — в самом деле обжёгся, но это не приносило ощутимого дискомфорта. Рейх слишком замёрз, чтобы думать об этом. — Спасибо, — прошептал Рейх. Хотелось выпить всю кружку разом, но он терпеливо ждал, пока она остынет, наблюдая за поднимающимся из неё паром. — Ты осип что ли? — Союз принёс ему ещё сосисок на тарелке и булочки в целлофановых пакетах — чтобы не засохли. Рейх благодарно жевал сосиску, запивая чаем, и по-прежнему прижимал ноги к печке. — Кажется, — согласился Рейх тихо. Союз в это время переливал горячую воду из чайника в термос — завтра они ещё раз смогут попить чаю, чему Рейх был безумно рад. — Давай-ка я тебе в чай малинового варенья налью с мёдом. Может, поможет, — Союз снова умотал на кухню. — А толку-то, — вздохнул Рейх, недовольный тем, что у него отобрали кружку. Союз налил туда всего понемногу, как и обещал. — И вообще, смысл тебе меня лечить? Ну загнусь и загнусь. Несмотря на то, что они сейчас были довольно слабыми воплощениями, обычная человеческая болезнь никак не могла их убить. А вот голод, холод, стресс и болезнь одновременно — вполне. И всё же, не так быстро, как это могло убить людей. — Загнёшься, а потом и я… Окончательно сопьюсь. Зачем мне будет ходить за дровами? Для себя что ли, пакость ты мелкая? Цени, — Союз совсем по-собачьи фыркнул и опять принялся ворошить угли кочергой. Рейх заметил, что огонь как-то странно гипнотически влияет на Союза. Тот и сам был, как огонь. Раньше яростный, теперь он едва тлел — ему не хватало дров. — А может, так лучше? Избавим мир от своего присутствия, — Союз смотрел в огонь, Рейх смотрел на Союза — чёртова закономерность. Рейх спал целыми днями в этом гадюшнике. Спал и много думал. Додумался даже до того, не специально ли Германия с Россией их натравливали друг на друга? Нужны ли они были, только родившиеся сосунки, для чего-то, кроме войны? Германия с Россией — вечны, они были на мировой арене и будут там всегда, а они с Союзом лишь нелёгкие периоды, печальные своими тяжёлыми последствиями. Всё, наверное, и должно было закончиться именно здесь. Разве что, куда быстрее. — Не говори чушь, — ворвался в поток мрачных мыслей голос Союза. На Рейха он даже не глянул, что, честно говоря, последнего немного обидело. — Почему это чушь?! — вспылил он, чуть не расплескав остатки чая и не уронив тарелку с надкусанной сосиской с колен. — Нас затем сюда и сослали, чтоб мы сдохли поскорее! Или ты, нахуй, по-другому думаешь?! — Я знаю. Но не всё так однозначно, — Союз на попытку начать перепалку никак не отреагировал. — Нас не грохнули сразу, а это значит, что зачем-то мы нужны. И не истери попусту. — Не лучше ли им назло сдохнуть? — Рейх скептически поднял бровь, но вынужден был признать, что доля разумности в рассуждениях Союза была. — Они только обрадуются, — Союз кисло улыбнулся. — Так в могилу тянешься, что аж тошно. Пей свой чай да полезай на печку. Утро вечера мудренее. — А ты? Не замёрзнешь? — не то чтобы Рейха заботило, чтобы этот алкаш не подох, но так получилось, что он — единственная компания Рейха на ближайшее обозримое будущее, а сойти с ума желания не было. — Может, со мной на печке поспишь? — Тесно будет. — Союз покачал головой. — Ты один крошечный там еле помещаешься, а я вон какая громадина. Нет уж, товарищ, не геройствуй, лезь давай. — Без тебя не полезу, — поставил условие Рейх. Сегодняшняя союзова забота приятно грела не хуже горячего чая, и Рейх хотел отплатить на неё тем же. — Ишь какой важный, — хмыкнул Союз, встав с табуретки. — Хуй бумажный. Не успел Рейх обидеться, как пустую посуду у него отобрали, поставив на табуретку, а его самого цапнули ручищами под подмышки, высоко подняли и сунули на печь. Он даже брыкаться начать не успел. — Сейчас грохнусь и сломаю себе что-нибудь, — предупредил Рейх, не моргая. Пиздел, как дышал, конечно же, но на Союза должно было подействовать. — Специально. Если ко мне не залезешь. Он опасно свесил голову. Союз покрутил пальцем у виска. — Бога ради, стою тут, поймаю ваше бренное тело, раз так убиваться нравится. Хоть какое-то занятие себе нашёл, — казалось, что медовые глаза Союза в темноте как-то по особому потусторонне светились. На языке был вкус чая с этим самым мёдом и малиновым вареньем, запах тухнущих углей и пыли, деревянных досок и пробивающегося сквозь щели мороза. — Ну не будешь же ты всю ночь тут меня караулить, — логично возразил Рейх. На печке было тепло и уютно — Союз заранее подстелил ему сюда несколько одеял. А холода здесь вовсе не чувствовалось. — Ладно, хрен с тобой, бестия, — Союз сдался, сщурив недовольно медовые глаза. — Сейчас приберу немного и приду. В ожидании Рейх вертелся на печке. В голову лезли всякие бредовые мысли. Они будут спать вместе. Звучало странно. Рейх сильнее закутался в колючий плед и спрятался в него до самого носа. С кухни раздавались тихие ругательства — Союз мыл посуду. Через несколько десятков минут (не то чтобы Рейх считал и не то чтобы сильно ждал) Союз забрался к нему. Стало действительно ужасно тесно. Рейх повертелся-повертелся, подумал «была-небыла», да и забрался на чужую грудь. Союз дёрнулся, но отчего-то промолчал. А Рейх устроился поудобнее и вдруг почувствовал, что чужие руки от него спрятали. Немного неловко, неумело и воровато, словно их обладатель боялся чего-то. Рейха боялся? Его реакции? Чего? — Дай сюда, — прошептал он. Нашарил чужие руки и замер. Руки Союза были ледяными. Рейх порядком привык к тому, что посуда мылась, как бы это сказать… Сама, в общем. А он сложил в раковину, и молодец. Горячей воды в доме без электричества, конечно, нет и не было. Только раньше он об этом совсем не думал. Вспомнилась и другая союзова забота. Постоянная, ненавязчивая, но присутствующая везде и всегда. Рейх, недовольно уркнув что-то, просунул чужие огромные ладони к себе под одежду и прижал к дрогнувшему от холода животу — там было теплее всего. А потом он, словно большой кот, игнорируя удивлённого Союза, свернулся в комочек, уложившись головой на чужую грудь и медленно провалился в сладкую дрёму. Утро разбудило его грохотом. — Рейхи, детка, я дома! — проорали откуда-то из коридора. Рейх шокированно подскочил с чужой груди и уставился в недоумевающие сонно-медовые глаза Союза. Голос из коридора абсолютно точно принадлежал ему. — Иду, сладкий! — проорали собственным голосом Рейха из спальни. Тот Союз, на котором лежал Рейх сейчас, удивлённо хлопнул глазами. — Что за чёрт? — прошептал Рейх сдавленно. Судя по лицу Союза, эта мысль была их общей. — Де-етка, — тем временем прозвучало в коридоре, и послышались странные чмокающе-постанывающие звуки. Через несколько долгих мгновений до Рейха дошло, что это звуки поцелуев. — Твою мать, — пробормотал Союз. — Пошли посмотрим, что там. Рейх как можно тише слез с печки, и Союз слез вслед за ним. Они тихо-тихо прокрались к двери в коридор и увидели там впечатляющую до мурашек картину. Там стояли они сами. И да, Рейх не ошибся — они целовались. — Ебана в рот! — воскликнул Союз за его спиной, и их так называемые гости друго от друга оторвались. — О! — Рейх наблюдал, как на его собственном, неуловимо чем-то отличающемся лице расцветает клыкастая улыбка. — Кажется, время пришло. Он, Рейх-два, то есть, достал из маленького нагрудного кармана жилетки (а в такой ранний час он уже был при параде — костюм-тройка, ни складочки, и идеальные мужские туфли на низком каблуке, вишнёвый цвет рубашки соответствовал глазам) часы на цепочке. Открыл их, посмотрел на циферблат, защёлкнул их и сложил обратно в нагрудный кармашек. Он, будучи копией Рейха, чем-то всё-таки отличался. Во-первых, чёрными волосами, опущенными до самой поясницы. А во-вторых — светящимся довольством взглядом. Сколько помнил себя Рейх, у него никогда такого взгляда не было. Союз-два, что стоял в коридоре, отличался от знакомого Союза тоже. Трёхдневной щетиной, Толстыми тугими косами, сплетёнными, казалось, из самого настоящего золота, медовыми глазами-солнышками, более мощной фигурой. Тот Союз, которого знал Рейх, постоянно горбился и имел пусть небольшой, но пивной живот. Этот же, как мог разглядеть Рейх, пока «гость» стягивал запорошенное мокрым снегом пальто, явно таким не страдал. — Я принёс дровишек, — Союз-два улыбнулся стыдливо-припухшими губами и неловко почесал затылок. Футболка камуфляжной расцветки сидела на нём, как влитая (на Рейхе-два тоже, впрочем, костюм сидел так же хорошо). Камуфляжные штаны обтягивали его задницу и спускались к ступням растянутой гормошкой, сквозь которую проступали аппетитные очертания ног, а там обхватывали лодыжки резинкой у военных полусапог на толстой ребристой подошве. Союз-два и Рейх-два представляли собой невыразимое ничем и никем ранее совершенство. Рейх, обозвавший себя версией один, недоработанной и неучтённой, завистливо шмыгнул носом. — У вас должны возникнуть закономерные вопросы, — Рейх-два, горделиво подняв подбородок и никого не спросив, прошествовал в гостиную и по-королевски уселся на диван, закинув ногу на ногу. Союз-два, не скидывая ботинок, стремительно и чётким чеканным шагом последовал за своим, кхм, партнёром, и уселся рядом, притиснувшись бедром к бедру. Через секунду Рейх-два с всё таким же королевским видом сидел у него на коленях, лицом к ошарашенным «версиям один». — Спрашивайте, — Союз-два хмыкнул, мотнув косами, и обнял своего — а очевидно, что он для него свой — Рейха за талию и откинулся на спинку дивана. — Какого чёрта? — произнесли они хором. — Мы из будущего, — сказал Рейх-два надменно, будто произнёс что-то само собой разумеющееся. — Тестируем машину времени. Через несколько дней вернёмся назад сами собой. Не волнуйтесь, мы вас никак не потревожим. — Моя змейка бывает чересчур горделивой, — слово взял Союз-два. — Садитесь. Поговорим спокойно. Я помню этот день, как будто это было вчера. — Что за бред? Кто вы? — Союз, тот, который младше, судя по словам этой странной парочки, сурово нахмурился. Сравнивая его с Союзом-два, Рейх понимал, что он проигрывает, и сильно. Как и сам он на фоне другого Рейха. — Мы это вы через двадцать лет, — объяснил в своей своеобразной манере Рейх-два. — Каким я стал снобом, однако, — хмыкнул Рейх. — Но-но! — воскликнул Союз-два, погрозив ему пальцем. — У моей принцессы есть на это право! — И какой же для этого повод? — недоверчиво и снисходительно фыркнул Рейх. — Что я сделал такого важного? — Помимо того, что создал машину времени, ты хочешь сказать? — Союз-два поднял бровь и улыбнулся так же надменно, как до этого сделала его «принцесса». — Помимо того, что является самым величайшим изобретателем из существующих и самым неуловимым серийным убийцей в мире, чьё имя в Пентагоне знает каждый? — А я при нём кто? Анальный вибратор? — хмыкнул Союз. Кажется, его тоже бесило превосходство их так называемых «гостей». Которых никто, ну абсолютно никто не звал. — Ты изобретатель камуфлирующей машины. И не спрашивай, что это, всё равно не отвечу. Кстати, эта штука может летать. И да, название моя детка придумала, — Союз-два уложил к себе на плечо чужую голову и поцеловал в Рейха-два в ухо. Тот довольно муркнул. Рейх в жизни не издавал подобных нелепых звуков. — Кстати, мы поубивали половину из ныне существующих воплощений вдвоём. Остальные пока прячутся, но это ненадолго… Тварюшки, м-м. Что думаешь, Рейхуш? — Думаю, что у них голова сейчас взорвётся. Думать не привыкла, видишь ли, — хмыкнул Рейх-два. — Кстати, буря стихла. Мороз и солнце, день чудесный! — Ещё ты дремлешь, друг прелестный, — Союз-два принялся выцеловывать чужие ухо и скулу со рвением зависимого наркомана. — С каких пор я полюбил русскую классику? — Рейх сморщился. Всё абсурдней и абсурдней. — С тех пор, как женился на русском, — Рейх-два, довольно прикрывая глаза, подставлялся под поцелуи. — Я многонациональный. — Многофункциональный, ты хотел сказать? — и Рейха версию два, более совершенную и более доработанную, опрокинули на диван. Рейх-два и Союз-два, как и обещали, провели у них всего несколько дней. За это время они успели расчистить дом от пыли, перетащить широкую двухспальную кровать из спальни в гостиную, нарыть себе из этого времени книг для развлечения холодными вечерами и ночами («вы же не согреваетесь тем самым способом, да? а жаль, очень даже действенно»), специально для Рейха Союз-два нашёл скрипку, чему Рейх был приятно удивлён. Но в основном, «гости», конечно же, трахались на всех возможных и невозможных поверхностях в доме. Один раз Рейх не выдержал и подсмотрел. Союз-два брал своего Рейха сладко, вбиваясь мощными толчками, прижимая к стене животом. Рейх глазами сверлил то самое место, где они сливались воедино, образуя одно целое. Рейх-два сладко всхлипывал, подаваясь бёдрами назад, изгибался, упираясь в стену, стонал невыносимо-пронизывающе, а Рейх-один, тот самый, который недоработанный, всё смотрел, не мог оторваться. Пока к нему самому сзади не прижалось разгоряченное тело. — Это безумие, — проговорил Союз ему на ухо и поцеловал туда же. Рейх не нашёл в себе сил отстраниться. — Но какое желанное безумие, — возразил он, слушая порыкивания Союза-два, наблюдая его мощные движения бёдрами своему Рейху навстречу. Тем временем рука Союза пробралась к Рейху в штаны и сжала сквозь трусы возбуждённый член. Рейх откинулся к нему в объятья, давая зелёный свет на любые действия, и всё потонуло в удовольствии. Союз брал его, а он отдавался. Они любились так неистово, будто только об этом всегда мечтали — дурной пример заразителен. Но Рейх ни о чём не жалел. Он чувствовал союзов член всем собой — когда отсасывал, когда его трахали. Чувствовал губы Союза на своих губах, заглядывал в его медовые глаза и с ума сходил — как он был без них раньше так близко? Так сладко было ощущать во рту толстую головку члена, смотреть, как прикрывает Союз в неверии глаза, а потом и стонет тяжело от удовольствия, и этот стон оседает у Рейха в паху. А как хорошо было, когда Союз взял в рот сам и сразу полностью, уткнувшись носом в лобок, он проказливо улыбнулся, и Рейха выкрутило наизнанку от удовольствия. Теперь он понимал, как замечательно чувствовать, как чужие пухлые губы целуют его в затылок, а потом в шею, и там же прикусывают, а внутри распирает до сладкой судороги чужим членом. — Детка-детка-детка, — шептал Союз, как заведённый, Рейх хныкал капризно, приподнимая бёдра и виляя ими, как дама лёгкого поведения. Союза это возбуждало — толчки, выводящие рейхову нервную систему из строя, участились раза в три. И при всём при этом перед глазами стояла картина того, как совокупляются страстно, горячо, а главное, долго, Рейх-два и Союз-два. Более совершенные тела, чем у них сейчас, более совершенная любовь, более совершенная тяга друг к другу. Вне зависимости от того, что это был Союз, невыносимый алкаш и его бывший враг, Рейх хотел так же. Чтобы он мог задирать нос, и чтобы на него при этом смотрели с обожанием. Но для этого надо было преодолеть очень и очень многое. По шрамам на чужих телах Рейх это отчётливо понял. Но он, чёрт возьми, готов, сколько бы это ему не стоило. Не знал он, что Рейх-два, он сам из будущего, думает о том, что не раз и не два хотел сдаться. Что его руки по локоть в крови, а по всей одежде пистолеты и ножи, что они с Союзом много раз грызлись насмерть и чуть в самом деле друг друга не потеряли. Но ещё Рейх-два думал о том, что всё это, чёрт возьми, того стоило. А на следующее утро Союз-два и Рейх-два исчезли, оставив только после себя тихое напутствующее: «Сначала мы путешествовали по миру, много узнавали, учились и видели, а потом вернулись сюда. Знаете, вас ведь здесь ничего совсем не держит, нет даже никакой чёртовой охраны, а вы смирились так просто. Потому мы и вели себя сначала так грубо. Проснитесь. Вы сильнее, чем можете себе представить». — Побежали отсюда, Рейх? — Побежали, Союз!