Свобода полëта

Выход из шестёрки получился откровенно неудачным, Марию, словно шар для бильярда, кидает из стороны в сторону по прямой, прозрачные куски замëрсшей воды отлетают от бортиков, об которые ударяется скелетон. Она ставит оба носка на лëд, дабы выровнять траекторию движения, что лишь усугубляет ситуацию. Цветаева поздно заезжает на девятый вираж, угол получается не таким плавным, каким должен, и она чувствует, как её затягивает вглубь. Мария пытается «придушить» скелетон, скинув правую ногу в шиповке, но тот не слушается и подлетает слишком высоко, почти к козырю. Правое плечо крепко вдавливается в мягкий, обклеенный кожаным скотчем ПВХ, чтобы быстрее опуститься вниз. Марию жестко сбрасывает с виража и швыряет в борт. От шлема отражается звучное «блять», которое наверняка слышит тренер, стоявший с планшетом на переходе и снимавший весь этот позор. Десятка и остальные семь проходят лучше. По крайней мере она отработала хотя бы их, а не эти проклятые шесть — девять. Когда белый скелетон останавливается Цветаева поднимает его и аккуратно вытаскивает из жёлоба трассы, стараясь не задеть драгоценные коньки, хотя, какая разница, всё равно сегодня их точить надо. Он тяжёлый, двадцать девять килограмм, если быть точнее, только это не мешает ей нести его на своей спине в горку. В шлеме душно, не хватает кислорода, визор запотел от частого дыхания, но снять его получается только через пару минут, когда Мария оказывается на старте и грузит скелетон в машину. Времени мало, она успевает только переобуться, все остальные переодевания откладываются до приезда в боксы, там, слава богу, можно не суетиться лишний раз. — Надо на старт заехать, некоторые не успели вещи забрать, — говорит кто-то из сокомандников, обращаясь к тренеру, слава всему не к её. Настроение у Кристины Васильевны, видно, так себе из-за отсутствия прогресса у её учениц на протяжении месяцев, а потому Мария предпочитает даже не кидать на неё и малейшего взгляда. Тренер косо смотрит в сторону посмевшего заговорить, в её взгляде всегда было что-то нечитаемое: — Анатолий Андреевич всё забрал, вы чего такие безответственные, ну вы же знаете, что последний заезд, готовьтесь заранее. В следующий раз пойдëте пешком на финиш. Когда последний человек затащил скелетон в грузовик, а водитель закрыл дверцу, они поехали к подножью горы. Снег, покрытый подтаявшей хрустящей корочкой, даже сейчас, лежал лишь кое-где, проплешины жёлто-зелёной травы, промëрзшей изнутри, в начале декабря весьма удивляли. Если бы не искусственное охлаждение трассы — лёд бы на ней поплыл ко всем чертям и застыл бы дай бог к январю. Воздух достаточно теплый и свежий, пахнет хвойниками и мокрым деревом, в горах всегда было приятно находиться, но только не в этих. Не в этом надоевшем до одури месте. — Протоколы прислали! — Кричат из глубины грузовика, Цветаева пока пропускает это мимо ушей. Спортсмены достают снаряжение и вещи, разнося скелетоны по боксам. Цветаева быстро скидывает тёмно-синий с красными вставками плотный комбинезон, под которым осталось только термобелье, и надевает спортивные штаны с лавандовой флисовой кофтой, кое-как засовывая все остальные вещи в рюкзак, шиповки опять не влезли, придётся нести в руках, как и шлем. Мария открывает протокол, планомерно просматривая время каждого, сравнивая со своим; как всегда хорошо, даже несмотря на грязную езду у неё самая высокая скорость на трассе и лучший старт, но вот на финише её стабильно обгоняют одни или два человека. В целом, у них достаточно легко прослеживалось лидерство, а ещё была одна неудачница — Макс Фрай. Наивная дура, не умеющая даже нормально бежать на старте, не понятно, как её ещё не выгнали при многочисленных косяках и отсутствии результатов. — Мария, подойди сюда, — говорит Анатолий Андреевич с улицы. Убедившись, что весь инвентарь на месте, а скелетон накрыт пледом, она закрывает бокс на ключ и отдаёт его тренеру, в ожидании смотря на него. — Ты взвешивалась сегодня со скелетоном и снаряжением? Вопрос больно колит в спину несколько раз, но виду она не подает. — Да, сто три. Цветаева пытается говорить уверенно, но чувствует, как воздух будто оседает в лёгких, ей противно от себя в такие моменты. Анатолий Андреевич вздыхает, потирая переносицу: — Это много, ты же знаешь, что за перевес на соревнованиях дисквалифицируют. — Мы можем выкрутить оставшийся свинец, мне не нужны дополнительные утяжелители, — Мария скрещивает руки на груди. — Нечего больше выкручивать, сейчас можно только ручки выкинуть, - усмехается он, - сбрось килограмма три. Это уже не колит, это протыкает насквозь. Она не может, она пыталась множество раз, но сладкое — единственное, что поддерживает её психическое состояние в более ли менее адекватном виде. К тому же специфика её тела позволяет легко набирать мышечную массу, которая значительно плотнее и тяжелее жира. Цветаева изо всех сил старается найти компромисс в этой отчасти безвыходной ситуации: — Почему бы не сменить мой скелетон, он слишком тяжёлый для меня, тридцать килограмм это чересчур, — что не является ложью, конечно, есть и тяжелее, но большая часть из них весит в пределах от двадцати до двадцати пяти килограмм. — Но Милана же как-то катается, - опять это имя. — Милана на пятнадцать сантиметров ниже меня и у неё нет такой мышечной массы! «Сравнил, конечно, маленькую тростинку и меня.» — Так, — отрезает он, — у нас нет настолько длинных и одновременно лёгких скелетонов, просто ешь меньше и всё. Либо давай пробовать бобслей, у нас как раз нет хороших разгоняющих. Можно поставить тебя в пару с Макс, у неё чистая езда, — задумчиво приговаривает тренер, словно всерьез задумался о такой чуши. Ладно бобслей, но в паре с этой? Цветаева в жизни с ней не будет кататься. Она пытается сдерживать гнев, бурлящий как раскалëнная смола в котелке, но горячие капли то и дело вылетают из него и прожигают пол. — Нет, зачем? Я же и тут хорошо катаюсь. — Тебе сложно управлять скелетоном, будем честны, и основная причина твоей высокой скорости это бег, но у всего есть предел и скоро ты перестанешь прогрессировать и выйдешь на плато. — Андрей Анатольевич достаёт из сумки планшет и роется в галерее в поисках нужного видео. — Тебе нужно грамотно проезжать по всем виражам, но посмотри сюда, — он по кадрам показывает её сегодняшний позор, — это самый отвратительный выход с девятки, который я когда-либо видел. Ты молодец, что дальше поехала ровно, но этого недостаточно. Мария с громким хлопком закрывает дверь своего номера и зло бросает рюкзак в сторону, сдерживаясь от того, чтобы не отправить в полёт и дорогущий шлем. Она здесь самая сильная и быстрая, никто из девочек столько не жмëт и не приседает. Никто так быстро и чётко, как маятник, не бегает и ни у кого нет такой скорости на трассе, ни одна из этих накрашенных идиоток не способна преодолеть отметки ста пяти километров в час вот уже год, а ей не составляет труда ехать сто двадцать два в своем возрасте. Ей сложно управлять скелетоном из-за высокой скорости, но это поправимо, люди же как-то учатся, почему она то не сможет? Цветаева подпирает тонкую входную дверь, сидя на прохладном полу, вытягивающем всё тепло из тела, очень хотелось бы начать биться головой об неё, но соседи услышат, а ещё на очередную истерику на сегодня нет времени, разве что после позднего ужина, расписание забито, как никогда до. Она быстро развешивает противные мокрые вещи, оставляя их сушиться до завтрашних заездов, и выходит из номера со злым выражением лица, как это называли это окружающие, Цветаева же предпочитала ограничиваться словом «пустое». Есть хотелось неимоверно, но на изыски рассчитывать не стоило, как и обычно. Зал маленький, разнообразие скудное настолько, что за вторую неделю употребления недосоленных продуктов уже хотелось обратно в Санкт-Петербург, может, там и живется не очень хорошо, но это не отменяет способностей её матери к готовке. Хотя отсутствие постоянного надзора и скандалов всё же заставляли отдавать предпочтение именно Сочи. Цветаева садится за стол в углу, подальше от шумных, вечно галдящих без повода сокомандников, чтобы быстро съесть свою порцию сухой гречки с курицей и овощами, а затем пойти точить коньки. Мария без особого энтузиазма тыкает вилкой в кашу, будто не зная как к ней подступиться. Курицу с безвкусными брокколи и стручковой фасолью она запихнула в себя, но что делать с этой мелкой галькой? Чем дольше она на неё смотрела, тем больше ей казалось, что более разумное применение этому недоразумению нашлось бы в кормушке для птиц. — Эм, я могу сесть с тобой? — вопрос, который ей почти никогда не задавали, а она и не жаловалась. Фрай. Теперь аппетита нет вообще, несмотря на недавний голод. — Не можешь, — отрезает Цветаева, решая посмотреть, что будет. Макс мешкает, топчется на месте, очевидно судорожно пытаясь придумать, что сказать, но окончательно теряется. Слабачка. — Можешь сесть, я всё равно уже собиралась уходить, — «Куплю еды в супермаркете, а то от одного твоего вида меня тошнит.» Мария почти поднимается с места, чтобы быстро удалиться, но её на удивление хватают за руку. Наглость. — Слушай, подожди, пожалуйста, — она шумно сглатывает и отворачивается, когда случайно смотрит на лицо Марии, — я вообще, ну, я хотела тебя попросить, никому ничего не рассказывать, — произносит Фрай почти шёпотом. В голове Марии всплывают интересные события прошлой ночи. Цветаева отлично знает этот отель, каждый его закуток, в котором можно спокойно посидеть, подумать, может и поспать, не то чтобы ей кто-то мешал в комнате, в которой она по счастливому стечению обстоятельств в этот раз живёт одна, но находиться там было невыносимо. Они останавливались здесь бесчисленное количество раз, хотя иногда их отправляли в более отдалённые места с едой поприличнее, но всё же здесь их команда появлялась чаще остальных и персонал уже всех будто по именам знает. Полностью погруженная в свои мысли она заворачивает за угол, в надежде на то, что скоро ей всё же захочется спать так, чтобы гематомы на боках и руках больше не мешали ей уснуть. Внезапно в голове всплывает отличная идея — подсобка. Там пыльно, да и уйти надо раньше, чем утром уборщице понадобиться швабра, но почему-то разглядывание надписей на ярких жидкостях для мытья различных поверхностей помогало ей дышать чуть спокойнее. А ещё некоторые из них приятно пахли, правда отнюдь не все, было интересно, какой запах у «Мистера Пропера» на этот раз, обычно был лимонный. Мария открывает дверь, свет заползает в маленькую тесную комнатушку. Её мозг не сразу понимает, что происходит, но глаза почти тут же расширяются от удивления. Там были Макс и, кажется, её зовут Соня — девушка на год старше с шикарным чёрным низким хвостом. Парнок прижимала Фрай к шершавой, покрытой извëсткой стене и грубо по-хозяйски, без внешнего стеснения целовала, прикусывая чужие губы белыми острыми клычками. Макс была вся красная, на подбородке блестела маленькая капелька слюны, а её волосы превратились в небольшое гнездо. Одна из больших ладоней Парнок лежала на маленькой груди Фрай, а пальцы другой уже пробрались под кромку коротких пижамных шорт, крепко до синяков сжимая бедро и придерживая ногу навесу. Слух не подвёл Макс, она распахнула закрытые до этого момента глаза и испуганно уставилась на Цветаеву, ретировавшуюся с порога, оставив дверь открытой. На дворе уже семнадцатый год, но гомофобия всё ещё есть в обществе, что уж говорить про мир спорта, тут своего рода дедовщина, поэтому волнение Фрай вполне обосновано. В теории данная информация могла бы послужить хорошим компроматом и частично вывести из игры соперника, такого, как Арина, например. Но загвоздка в том, что Макс жалкая и бесполезная, она не способна обогнать Марию, а потому то, что вчера произошло ничего не меняло. Цветаева придержит этот козырь на случай, если эта девочка начнет рыпаться, но пока разыгрывать данную карту не планировала вовсе, хотя подержать Фрай в напряжении было бы забавно, раз уж она сама пришла. — О, так ты забеспокоилась только после того, как вас застукали? Скажи, тебя не волновала твоя репутация, когда её язык был почти в твоей глотке? — Цветаева говорит тихо, ей не нужны лишние уши. Лицо напротив расцветает всеми оттенками красного и розового. — Я-я... — Мне в сущности плевать, кто и как тебя трахает, будь это сноубордистка или какой-то парень из нашей команды, но не забывай, что ты будущая профессиональная спортсменка. — Последнее звучит скорее с издёвкой. — Ничего не могу обещать.

***

Точить коньки — медитативное занятие. Смачиваешь их и поочерёдно проходишься по каждому наждачной бумагой от трёхсот двадцати до двух тысяч пятисот. Самое главное правило — не заходить на лезвия, а то можно получить не только медленный и неуправляемый скелетон, но и выговор от тренера. Есть один минус — после этого двухчасового процесса между средним и указательным пальцами появляется глубокая кровоточащая мозоль, которая долго не заживает, к чему, впрочем, можно привыкнуть. Цветаева заканчивает раньше и, не забыв убрать скелетон на положенное место, тихо сваливает в сторону отеля, от которого ежечасно ходил бесплатный трансфер до Розы Хутор. Цены в местных магазинах неадекватные, но это ближайший продуктовый, к сожалению, альтернативы нет совершенно никакой. Покупок выходит много и на весьма кругленькую сумму, в основном сладости и другие не очень полезные продукты, вернее, как не очень, очень. Мать с недавних пор выдаёт ей деньги на всю поездку, чтобы она ела больше фруктов, после того, как услышала от тренера, что их плохо кормят в отеле, только она никогда не узнаёт, куда эти деньги реально уходят. Приходится ещё минут пятнадцать подождать автобус, проклиная отсутствие возможности спокойно дойти пешком. Что ж, она сама виновата, что уже почти, можно сказать, опаздывает на последнее испытание этого дурацкого дня. Наконец оказавшись в номере Мария сбрасывает все пакеты, оставляя их валяться на полу возле стола, а сама хватает другой заранее собранный рюкзак с купальными принадлежностями. Сегодня вторая тренировка, как бы странно не звучало, в бассейне. Бегом она добирается до спорткомплекса минут за десять, но этого достаточно, чтобы спринтерский организм Цветаевой почти выключился, зато не опоздала, а то наматывала бы круги без остановки в течение двух часов вокруг стадиона, пока другие весело плещутся в воде в предпоследний день их нахождения здесь. Тренировка идет достаточно легко, плавание доставляло Цветаевой неподдельное удовольствие, наконец хоть какое-то разнообразие в активностях, а то лёгкая атлетика и трасса стояли у неё уже поперёк горла. Упражнений немного и все простые, поэтому Мария даже успевала некоторое время бездельничать, оставаясь на глубине под водой. Хлорка, конечно, раздражала, но не так сильно, как беговые упражнения, поэтому из двух зол она выбирала меньшее, жаль, что в бассейне они появлялись крайне редко — один или два раза за двухнедельные сборы. Самым приятным было просто посидеть в бане под конец и расслабить напряжённые забитые мышцы. Она не любила жару и тяжёлый банный воздух, но это целый час отдыха и отказываться было бы странно. — …вообще ужас, что творится, они хотят трансгендерам разрешить участвовать в соревнованиях со «своим» полом. Разговор шёл достаточно интенсивно и плавно перетекал из одной темы в другую, Мария предпочитала лишь слушать, так как чувствовала себя здесь лишней, но всё же иногда выставляла свои пять копеек, чтобы замолкнуть ещё на долгий промежуток времени. — Женщины и мужчины сложены по-разному, этого нельзя отрицать, это не нормально: ставить в одну категорию мужика, назвавшего себя женщиной и биологическую женщину, — Кристина Васильевна тоже принимала активное участие в обсуждении. — Они такими темпами и одаренным разрешат участвовать в соревнованиях, тогда вообще обычным людям житья не будет, — выплюнула Арина. Цветаева, до этого витавшая в облаках, решила послушать, каких гадостей они могут ещё наговорить ей, помимо того что она толстая и страшная. — Да ладно, это было бы даже интересно, — задумчиво приговаривает Милана, лежащая на верхней полке на полотенце. — Интересно?! Да эти работнички всевозможных организаций, ничего не делая, и так получают в среднем больше, чем нормальный человек, а если их пустить в спорт, то тогда никто не захочет смотреть на обычных спортсменов. «Это Фрай тут ничего не делает, а мне приходится впахивать точно так же, как и тебе, поэтому завали лицо.» — Можно просто запретить использовать способности, зачем ограничивать их полностью и запрещать вступать в федерацию? — Пф, да кто им поверит, они почти наверняка будут жульничать, повторюсь, я категорически против. Повисло молчаливое напряжение. Их можно понять, никто не горит желанием, чтобы у него забирали хлеб, но и Мария, являясь эспером, тоже этого не хочет. Она угробила столько сил на оттачивание техник, поэтому быть вышвырнутой даже из не очень любимого спорта было бы плохо. — Макс, что у тебя с шеей? — Цветаева спрашивает удивленно будто случайно замечает огромный засос чуть ниже воротника водолазки, которой на ней сейчас нет. Наверняка он был скрыт толстым слоем тональника, но обилие воды и высокая температура сделали своё дело. Синяки и царапины по всему телу можно объяснить достаточно легко, всё же они не в шахматы играют, но вот что-то подобное уже сложнее, вернее почти невозможно, никто не поверит в эти сказки. Кристина Васильевна реагирует быстро, впрочем, как и все присутствующие в бане. Теперь все взгляды обращены к Макс, а неловкой тишины словно и не бывало. Девочки постарше лишь заинтригованно вскидывают брови, ожидая объяснений, их ровесницы уже без умолку трещат что-то про парней и про отношения, а единственная девочка, которой не было и четырнадцати, лишь уставилась на Фрай в молчаливом непонимании. Лицо тренера выражало лишь крайнее недовольство и предвещало долгий неприятный разговор наедине. Подобные воспитательные беседы проводились уже как минимум с двумя её сокомандницами сразу после того, как кто-то пускал слух, а позже этому находили подтверждение. Сплетни здесь распространялись моментально и были частым явлением, потому как вопреки всем словам они семьёй никогда не были, лишь конкурентами, готовыми на многое ради победы. Не то чтобы им нельзя было иметь отношения, скорее тренера придерживались политики, что на сборах могут быть мысли только о тренировках и никак не о мальчиках или девочках. А ещё многим и шестнадцать ещё не исполнилось, что окончательно забивало гвоздь в крышку гроба под названием «отношения не в тайне от о всех». Цветаева до этого момента не занималась ничем подобным, у неё были и более важные дела, чем сплетни, вот только Фрай какого-то чëрта ведёт себя слишком нагло. Возможно после сегодняшнего вечера до неё наконец дойдет несостоятельность её действий, и она отвяжется от Марии.

***

Отчëт о проделанной работе они частично написали ещё в самолете. Было тяжело сидеть за ноутбуками так долго, но пятнадцать часов не могут взяться из воздуха, поэтому это было самое разумное, что можно было придумать. В процессе Чуя с Марией выяснили, что лучше уж она будет писать на английском, запихать текст в переводчик, а он подредактирует некорректно сформулированные моменты, чем Цветаева будет печатать одно предложение на японском целую вечность. Самое отвратительное, что на работу всё же пришлось выйти в тот же день, вот оно — отсутствие нормированного графика. Цветаева уже просто молила всех богов о выходных, но, к сожалению, сегодня только четверг, а она уже мечтает упасть и не встать. Можно прям у кабинета Мори, около которого она сейчас стоит с коричневой папкой документов в руках. Накахара, справедливости ради, собирался пойти на встречу с боссом сам, но почему-то вызвали именно её. Будь она чуть менее уставшая — обязательно словила бы приступ паники где-то в туалете, но сейчас в её крови вместо плазмы течёт американо без сахара или других сиропов. На вкус просто ужасно, но зато вштыривает как надо. Мария стучится и получив утвердительный ответ входит в злополучный кабинет. — Здравствуйте, — она кланяется, спина ровно девяносто градусов, — я принесла отчëт. Огай как всегда расположился в своём шикарном кожаном кресле, сидя в нём наверняка не отекает спина, а вот Элис нигде не видно, что и к лучшему, от её редких верхних нот болела голова. — Мари-кун, здравствуй, — лицо как всегда внешне приветливое, но эти чертовы глаза так старательно препарируют, что она уже рассыпается на части, — не думал, что вы с Чуей-куном так быстро закончите, оправдываете все ожидания. Получать похвалу за проделанную работу всегда было приятно, ещё приятнее, когда она исходит от человека, от которого зависит твоя жизнь. Вроде избавляться от неё пока не планируют, но это она ещё не рассказала о своём обещании. Что ж, если пуля пройдёт головной мозг насквозь, то смерть будет по крайней мере безболезненной. — Здесь бумаги о продаже драгоценностей, — Мария протягивает тщательно запакованные документы, — а в этой папке сведения о проделанной работе, — она передаёт вторую тяжёлую папку. Мори вдумчиво смотрит на красный след ладони на коричневой коже. — У тебя кровь, — констатирует он. Цветаева удивленно вскидывает брови и смотрит на свою забинтованную руку, белая ткань умудрилась опять пропитаться ей насквозь за такой короткий срок. Её реакция кажется весьма заторможенной, но она всё же встряхивает головой и отвечает: — Да, ох, извините пожалуйста. Огай не долго думая встаёт из-за стола и направляется в сторону другой двери в кабинете, видя, что Мария мешкает, говорит: — Иди за мной. И она идёт, что ещё остаётся, почему-то чувствует себя послушной овцой, заходящей в трейлер вместе со стадом, который отвезет её на убой. Комната внутри оказалась обширной, полностью оборудованной под медицинский кабинет. Светили яркие противные лампы и пахло здесь соответствующе. — Поранилась на миссии? — Мори спрашивает, натягивая стерильные перчатки и кивком показывая сесть на кушетку. — Да, пришлось взять осколки стекла голыми руками. — Дай взгляну. Цветаева медленно протягивает ему руку, будто боясь, что тот её оторвëт. Он весьма осторожно размазывает кровавый бинт и смотрит на многочисленные порезы на руке. Огай заставляет Цветаеву сильнее раскрыть ладонь, от чего та не громко шипит, уже мысленно проклиная его. — Хм, вы вытащили не все, рана может загноиться, — он задумчиво осматривает крупные, красные, припухлые ранки, надавливании на них большими пальцами. Мори отходит от кушетки и достаёт из шкафчика инструменты, похоже вовсе не собираясь давать ей обезболивающее, а она не осмелится попросить, лучше не злить его ещё до начала беседы. — Тебе повезло, что связки не задеты, иначе возможно не смогла бы больше этой рукой писать. Можешь пока пересказывать самые главные события прошедших дней. Он начинает с самых больших, расширяя их и доставая небольшие, словно рубины, осколки. Мария давится воздухом, хочет кричать и плакать от боли, но держится, стараясь в подробностях и без заиканий пересказывать всё то, что написано в отчёте. Они с Чуей заранее проговорили абсолютно каждую деталь, поэтому это было не так сложно. Было бы ещё проще, если бы пальцы и пинцет Огая периодически не находились у неё под кожей, вытаскивая всё больше и больше стекла. Мори подтирал и обрабатывал обильно кровоточащие раны, не позволяя алой жидкости капать на пол. Ей казалось, что он разделяет мышцы ладони на мельчайшие волокна, а боль распространяется по всему телу, сводя челюсть. Огай каким-то образом умудряется попутно задавать вопросы в течение её рассказа, не отрываясь от основного дела. Цветаевой даже пришлось перечислять все языки, на которых она говорила, давая комментарии по уровню владения каждым из них. Затем он взял в руку искривленную иглу и вдел в неё чёрную толстую нить, глубоко дышавшая Мария прерывисто вздохнула, готовясь к тому, что её будут зашивать без местной анестезии. — Хм, как интересно, — проговорил Мори на моменте с тем, как она и Накахара в конце концов оказались в кабинете бывшего босса, — главное, что никто не пострадал и вы вернулись с документами. Тут она была как никогда близка к тому, чтобы сорваться на крик, резкая, пронзающая боль расходится аж до локтя, но ей нельзя прекращать говорить, это ещё не всё, что необходимо сообщить. — Есть кое-что важное, — губы слиплись, а во рту пересохло, — у Сицилийской мафии проблемы с бандами на их территории, им нужна наша помощь в зачистке. — Они так сказали? Огай делает стежок за стежком, не давая Цветаевой и малейшего времени на передышку. — Эта причина, по которой новый босс собирался слить информации о сделке полиции. — Разъясняет она, хоть и уверена, что он уже давно всё понял. — Их организация сейчас ослаблена и не способна справиться со всеми соперниками. Мори заканчивает зашивать одну из ран, делая небольшой узелок, чтобы приступить к следующей: — И что ты предлагаешь? — он втыкает иглу в мягкие, горящие огнём, ткани, проходя их насквозь с обеих сторон пореза, и стягивает края. — Я не могу ничего решать, — Мария говорит сквозь зубы. Ей начинает казаться, что это какая-то особо изощрённая пытка и Огай искренне наслаждается этой картиной. С другой стороны он спасает её руку от некроза, но эти мысли совершенно не помогали успокоить бешеный пульс. — Я спросил твоего мнения, — стежок, — и жду конкретно ответа, — ещё стежок, — что бы ты сделала в подобной ситуации на моём месте? — Мне кажется им надо помочь, — на выдохе проговаривает она, удерживая подступающие слёзы. — И почему же? Мы можем их добить и избавиться от потенциальной угрозы. «Да он издевается.» — Портовая мафия ведь всегда сотрудничала с Сицилией. Лучше живой союзник, чем мёртвый враг. Они могут быть полезны в будущем, — Цветаева коротко шипит от очередного прокола, на секунду прерываясь, — тем более я считаю Марино безвредным, а он не позволит брату ещё раз совершить что-то подобное, в открытую они уже тоже действовать не смогут. Её голос заметно осип, Мария уже словно не до конца осознаёт происходящее здесь и сейчас, но ждёт ответа Мори, который наконец закончил эту пытку и заматывал обработанную йодом руку плотным белым бинтом. — Тогда ты и займешся этим. — Огай спокойно отвечает. — Больше не накладывай марлевую повязку самостоятельно на открытые раны, будешь потом выдирать её вместе с кусками кожи и других тканей. Жду на снятие швов через шесть дней.