Underbelly

Дорога к морю — безобразная, корявая и узловатая, — петляет вокруг стволов, пахнущих гнилью. И всё же такая судьба лучше, чем путь, ведущий на север. Ногти Сансы оставляют после себя полумесяцы, пропитанные красным. Жжёт, как огонь — только от холода. Кровавые лужи в щелях. Замерзает там, где капает. Вороны кричат ​​в верхушках деревьев, и он хотел бы, чтобы у него был лук. Тогда он мог бы подстрелить одного из них и съесть ещё поющую плоть. Иногда ему кажется, что он чувствует запах соли, но граница леса оборачивается ничем иным как грязью, и он задаётся вопросом, не зовёт ли его домой Утонувший Бог. Лёд скользит в его ладонь. Он оставляет после себя щепку коры, прикосновение снежных пальцев к рукам, окровавленным памятью о его короле, его роде. — Ешь, — шепчет она, и он ест. Челюсть болит от скрежета зубов, воспоминаний о его имени. Он не уверен, что к нему относится — Вонючка или Теон, снег или море. Он всегда был неуверенным существом, разрывающимся между двух огней. Когда они спят, он обвивает её, как плащ: нога на бёдрах, грудь на спине. Его нож лежит между ними. Его украли с кухни вместе с почерневшей буханкой хлеба, которая лежит на дне их желудков. Вместо хлеба они едят кору, а он делает вид, что она на вкус как сахар. Он держит её за руку, пока они идут. Она напрягается каждый раз, когда шумят деревья, но ничего не говорит. Бывают ночи, когда он просыпается и ошибочно принимает холодный укус зимнего ветра за собачьи зубы. Рамси по-прежнему следует за ними, даже сейчас, когда их обмороженные подошвы ступают по пустынным дорогам. Кора застревает между зубами. Он выплёвывает её на снег. Она наблюдает за ним глазами моря, глазами дома. Иногда он забывает и её имя, но её лицо — никогда. — Нам надо было пойти к Джону, — шепчет она, — он бы нас защитил. Тебя. Только тебя. Теон — родоубийца во всём, кроме имени. Вонючка — трус. В сердце, которое качает кровь Старка, ни для одного из них нет места. Он ничего не говорит. Вода, замерзающая на его щеках, солёная на вкус.

***

Лихорадка гноится под её кожей где-то между Волчьим лесом и Торрхеновым уделом. Он чувствует это, пока она спит. Считает тепло благословением. Притягивает её ближе, наслаждается жаром. Это ошибка. Её щеки краснеют, когда они идут. Снежинки тают на коже, и она шатается, спотыкается. Он хватает её крепче. Кашель пузырится в её горле, влажный и густой. Он чувствует, как его сердце проскальзывает между рёбрами, вываливается из груди. Она падает, и он следует за ней. Лужа соли и снега на грязной дороге. «Санса.» Слова слетают с её губ. Он не слышит их — да и не слишком прислушивается. У него начинает кружиться голова. «Не умирай так далеко от дома.» Но остался ли дом, в котором она могла бы умереть? Винтерфелл был сожжён и осквернён, её семья гниёт где-то в земле, питая растущие на ней цветы. Будут ли его руки достаточным утешением, или это просто голова на южной плахе, носящая другое имя? Когда они были детьми, когда он был молод, и её смех был подобен птичьему пению, и он ещё думал, что любовь — это щекотка в его груди, чуть ниже его сердца, он обещал ей море. Что он будет держать в ладонях соль и камень, которые будут лежать рядом с лимоном под её подушкой — тем самым, который только начал гнить. «Пахнет теплом», — говорила она, и не были ли эти слова чем-то искажённым? Последний вздох лимона заставил её задуматься о жизни, соль на её волосах напомнила ему о доме. Смерть отбрасывает свою густую тень на холст её кожи, и он помнит это обещание, и клянётся, что и другое не будет нарушено. — Не умирай так далеко от моря, — шепчет он. Она не может ходить, поэтому он несёт её и скучает по ощущению ногтей в мягкой плоти и твёрдой руки на его плече. Его покрасневшие пальцы слегка приподнимают ношу.

***

За стенами Торрхенова удела есть единственная гостиница, которой управляет старуха со скрипящими костями. Внутри находятся ещё трое посетителей — шахтёр, солдат Толхартов и кормящая мать со шрамом на щеке. Женщина опирается на метлу. Хмурится. Её волосы — жёсткая седина — обрамляют лицо, омрачённое возрастом. Её глаза — угольки, вороньи перья — мечутся между ними двумя. — Полагаю, вам понадобится комната? Санса — шёпот красного и белого рядом с ним. Она ничего не говорит, положив голову ему на плечо. — Да, — кивает он. — И миску бульона, если можно. — У тебя есть деньги? На поясе его штанов есть кожаный мешочек, испачканный чернилами, в котором лежат три серебряные монеты. Хватит, чтобы купить один проход на дырявом корабле, не более. Он сглатывает и качает головой. — Нет. Но я могу их заработать. Для другого человека, который бы состоял из гордости и сожаления, построил лодку из неверных решений и отправился в плавание по бурным водам, это было бы ниже его достоинства. Он бы скорее сжёг всю чёртову гостиницу дотла, чем согласился мыть полы. Призрак Теона Грейджоя не может ничего сжечь, так что его предложение остается в силе. Вздох, тяжёлый и старый, эхо чего-то более лёгкого. — Полагаю, это лучше, чем позволить твоей жене упасть в обморок. Она кивает в сторону лестницы из потрескавшегося дерева. — Продолжай. Найди комнату. Я подойду к тебе через минуту. Жена. Он держится за это слово, как тонущий, будто это его спасение. Это затянувшийся эгоизм мальчика, воспитанного мужчиной, не являвшимся его отцом, который кусает его язык. Мальчика, что мечтал носить знак лютоволка, жениться на девушке с огнём в волосах и называться сыном. Он находит комнату напротив лестницы. К дальней стене придвинута кровать с грудой мехов у изножья. Напротив стоит небольшой камин, а между ним и кроватью — стулья, раскачивающиеся из стороны в сторону при каждом шаге. Дерево стучит, когда он укладывает её. Его руки хватают её плащ, мокрый от растаявшего снега, и отбрасывают в сторону. За плащом следует платье. Он чувствует, как краснеют его щёки и как дрожат его пальцы, когда она лежит в одном белье, и между ними ничего, кроме слоя меха. Он помнит, когда последний раз было так же — когда он был ещё Вонючкой, и человек, давший ему это имя и сотворивший его, украл всю мягкость, что у неё осталась. Что-то в нëм скручивается и закисает от вины и стыда. Он поворачивается, чтобы разжечь огонь, и задаётся вопросом, каково было бы выжечь грехи из своей кожи, чтобы переродиться в пепле, подобно восточной Королеве Драконов. Она спит к тому времени, когда камин зажигается. Меха натянуты до подбородка, тело свернулось в клубок, каждый вздох — дрожащая, неровная волна по бокам. Он уже видел подобные болезни. Это случилось много лет назад, когда Робб был ещё жив, а война была чем-то блестящим и новым. Некоторые из Железнорождённых не очень хорошо прижились на Севере. Несколько человек умерло от сухого кашля и насморка. Не было моря, куда могли бы вернуться их тела — вместо этого они были сожжены, и у него никогда не было возможности отправить их прах обратно в Пайк. Их призраки бродят по замку из камня, из снега. Он слышал их каждую ночь в свистах ветра. — Предатель, — бурлили они, — железо не течёт по твоим жилам. Они были правы. Что мертво, умереть не может — но Теон Грейджой лежит забытым в склепах под Винтерфеллом, остатки гнили Рамси просачиваются сквозь его кожу, а его тело обратилось в прах. Ему интересно, присоединится ли к нему Санса. Если дочь Севера будет взята теми же снегами, что подняли её… — но эта мысль вызывает сильную боль в его лёгких. Теон подвёл Робба. Вонючка подвёл её. Но это — полусформировавшееся воспоминание о них обоих, слепленное из соли, снега и давно утраченной храбрости — пойдёт на пользу уничтоженной им семье. В его смятом, разрушенном сердце ещё есть место для отпущения грехов. Женщина ждёт его в холле. В её руках веретено, скрытое под слоями толстой, загрубевшей от времени ткани, но он ещё может его видеть. Это та же хрупкость, которую Старая Нэн носила как значок много веков назад. Она опирается на деревянные перила. Вспышка белого: вытирает пальцы — конечно, тонкие, как игла — о фартук. — У твоей женщины снежная болезнь. Она забрала у меня мужа, когда пришла последняя зима. Слова сращены и резки, но представлены как извинение. Он помещает этот термин на длинную полку одинаковых названий — серая хворь, бледная кобылица, снежная болезнь. Все они означают для него одно и то же: смерть. — Есть ли способ это исправить? — спрашивает он. Надежда — это свеча, которую держат во тьме, к ней тянутся призрачные руки, отдёргиваются обратно; пальцы обожжены, огонь ещё горит… — Нет. …пламя гаснет, свеча падает. — Можешь работать за комнату, если хочешь, — продолжает она, — но если ты предпочтёшь оставить её здесь и продолжить своё путешествие, я не буду брать с тебя плату. Улыбка, тонкая, как пергамент, и колеблющаяся. — В этом мире слишком много смерти, чтобы не быть добрым, когда это возможно. Было бы легко снова впасть в трусость. Он чувствует это, ржавые когти этого больного образа вонзаются в его наполовину построенную храбрость, ожидая, чтобы разрушить её. Объятие не тёплое, а очень холодное; он это хорошо знает. — Я не оставлю её. Кивок — решительный, не удивлённый. — Тогда я надеюсь, что у тебя колени плотника, дитя, потому что они не оторвутся от пола.

***

Он никогда не работал в подобном месте. В Винтерфелле это был совсем другой труд — полный боли, искалеченной любви. Дни, которые он провёл там, до сих пор размыты, но он помнит это: ощущение намыленных пальцев, натёртых щетиной щётки, и то, как застывают мышцы в его теле, скрипящем от возраста — которого раньше не было. За этим следует резкое жжение в местах, где ноготь соприкасается с кожей. Он знает, что плоть там потрескается и покраснеет. Он узнает, что женщину зовут Мириам, и когда он спрашивает её возраст, она отвечает, что стара, как чардрево в Волчьем лесу, и так же сильна. От неё пахнет дымом и влажным холодом, тем самым, что давным-давно поселился в его костях. Она смотрит на него так, как будто это знакомое лицо, потерянное в море, его очертания размываются каждой волной, и он возвращается к ней не другим, но прежним. — Как тебя зовут, мальчик? Сердце колотится, скручивается. Он до сих пор помнит стены Торрхенова удела, когда Железнорождённые бежали от битвы, в которой не могли победить. Ощущение щеки мальчика под сапогом, когда он, будучи чуть старше Брана, бежал, сражаясь за свой дом. Гнев Теона, стыд Вонючки. Больше Грейджою не будут рады на этих землях. — Робб, — говорит он, — в честь покойного короля. Она кивает. — Да помилуют боги его душу. Север или Юг? — ему хочется спросить, ему хочется кричать. Какой человек? Какие боги? Слыша имя «Роберт», ты представляешь пьяного дурака или того, кому суждено было стать королём? Теперь это предательство — называть Старка королём, точно так же, как и Баратеона. Куда бы он ни посмотрел, он видит лица новых предателей, новых убийц. А в зеркале он видит их чаще всего. Измождённый и бледный, его костный мозг сиял ярче, чем его глаза. Он — призрак с живыми пальцами, содранными догола и красными. — А твоя женщина? Он не думает, даже не делает паузу. — Алисанна. Он думает о Доброй Королеве, о песнях и стихах, об улыбке Сансы до того, как солнце сожгло её с щёк — яркой, как звёзды, оплакивающие эту утрату. Как она была бы такой же доброй королевой, как любая, и лучше, чем большинство, но шанс был вырван из её ноющих ладоней. Он думает о ней часто, доброжелательно и с неугасимой жаждой отпущения грехов. Мириам сидит на качающемся стуле, сложив руки на коленях. Краем глаза он видит, что она наблюдает за ним, но ничего не говорит. — Куда ты идёшь? — спрашивает она, и грозные глаза повторяют узор на его руках неровными линиями. — Железные острова, — говорит он, — подальше от войны. — Война будет всегда, дитя. Это не то, от чего можно убежать. Это истина, которую он никогда не хотел принимать — от самого дальнего севера до Узкого моря битва найдёт его. В переулках и уличных рынках, в промёрзшей тундре, где никогда не всходит солнце. Он посмотрит на себя, когда его кожа начнёт сереть, и увидит меч на порезе щеки, мерцание клинка в самой тёмной из комнат, погребённого вместе с ним в кольчужном гробу. Война никогда не оставит его. Даже в смерти. Его зубы находят кожу на щеке, жуют, пока ржавчина не покроет язык. — Я пообещал ей, что мы постараемся. — И это обещание, которое ты сдержишь, — говорит она. — Север помнит, понимаешь. И всегда будет помнить. Его брови хмурятся. Бледные руки находят карман юбки, возвращаются с чем-то зажатым в ладони. Серые пятна на её коже. Там небольшой лоскуток ткани с оборванными краями и вышитым в центре лютоволком. Поверхность его выцвела, будто его держали в руках так же часто, как когда-то носили. — Да помилуют боги его душу, — снова говорит она, и на этот раз он знает, что она думает о рыжих волосах и острой искре мятежа, которая сжигала каждую северную равнину, на которую она попадала. Это кровь. Это ярость. Крик волка, бросающегося в бой, кровь, пачкающая шерсть его пасти. Эта преданность, острая и искренняя, рисует карту на её лице, когда уголки её глаз начинают смягчаться. И он будет следовать за ней, пока тепло дорнийской звезды не проникнет в кости Винтерфелла, и не появится запах соли в горящих волосах, и он не поймёт, что привёл свою королеву домой.