light from darkness

Почему именно он? Почему именно ему даровали жизнь? Жизнь, которая совсем ему не нужна. Но нужна другим. — Ода-ода-одасаку-у… На кого же ты меня остави-ил?.. — напевает песенку. Вон он, аж поет, все хорошо должно быть. А нихерашеньки подобного. Он бродит в потёмках. Вернее, бродил и пытался найти свет, потому что это был приказ. Нет, просьба. Просьба такого любимого и уважаемого. Пока этот «уважаемый» не умер у него на руках. И даже последних слов не сказал. Его наставник и по совместительству напарник — Ода Сакуноске. Мертвый Ода Сакуноске. Он оберегал его. Как отец. Как брат. И теперь наверняка оберегает, как ангел-хранитель. Только вот, мертвые не разговаривают. А живые — вполне. И Ода тоже говорил. И говорил много. И это была самая что ни на есть поддержка, которой так нехватало. И не хватает сейчас особенно. Одасаку всегда направлял. Был капитаном. А этот унылый юноша — его кораблём. Когда капитан погибает — корабль тонет. И он тонул в своей же пучине. В своем маленьком, тесном, темном мирке. Теперь он брошен и никому не нужен. Обломок корабля с подписью «Дазай Осаму» плавно падает на дно. Дно — это тьма. Но тьма бывает разная. Дазай-то уж точно хорошо в этом разбирается. Ведь тьма окутывает его всю жизнь. Есть потёмки; это тьма, которая только запугивает и больно бьет. Она живая. Но страшная. И ой какая болезненная. А есть мрак; густой и противный. Тяжелый. Он не бьет и не ругает. Не издевается. Не помогает в трудную минуту. Он лишь больно давит на мозг. Его просто нет. Он не живой. Разница лишь в том, что в потёмки можно протянуть руку помощи, а во мрак — нет. Потому что эта самая рука отрубается и пропадает бесследно. Но перед этим успевает схватить самый острый нож и цапнуть по сердцу. Ода. Опять Ода. Ода стал этой рукой, за которую так держался Осаму. Просто впивался и не хотел отпускать. Но эта рука сама отпустила. Брезгливо стряхнула его маленькую, беззащитную ручонку со своей сильной. Иди, мол, гуляй мальчик. Я тебя бросаю, и теперь не знаю. В любом случае, из потёмков можно выйти даже своими жалкими силёнками, а из мрака — нет. Никогда. Ни за что. Боль — не страшно. А вот смерть — еще как. И в правду, боль не страшная. Потому что ты чувствуешь. Потому что пока больно — ты жив. Боль должна быть. Но он ее не хочет. Он хочет смерти. Нож скользит по белой ткани и срезает ее. Та небрежно падает на письменный стол. Нет, нож не служит спасительным средством от бинтов. Они лишь кожура для заветного плода. Лезвие быстро скользит по запястьям. Капилляры рвутся, выступает «сок» того самого «плода». Он делает это не в первой и даже не морщится. Все самое вкусное только впереди. Тык-тык-тык. Острый наконечник пронзает кожу в нескольких местах. Рвутся уже тонкие вены. Кровь растекается и впитывается бумагой. — Ой-ой, я все запачкал, Мори-сан будет зол… Пора завязывать. Бинт снова перетягивается на руке, отчеты откладываются подальше. Нож убирается на дальнюю полку и выжидает своего следующего звездного часа. Он ведь прям сейчас мог взять и покончить с собой. Почему он этого не сделал? Боится? Нет, Дазай ничего не боится. Смерти и подавно. Ему приказали. Попросили. Одасаку. На самом деле эта жажда смерти присутствовала в Осаму всегда. Никогда он не видел прелестей в жизни. Но с приходом Сакуноске это все как-то… Развеялось? Не исчезло. Просто притупилось. Иногда Одасаку говорил такие вещи, что даже подумать о суициде было стыдно. Но совершить его наоборот, хотелось. А после кончины напарника все встало вверх ногами; мысли о суициде посещали каждый день, а вот в действии — никак. Он боялся разочаровать его. Боялся, что если придет на тот свет по собственной воле, призрак Одасаку подлетит и скажет «Я в тебе разочарован, Дазай. Ты же обещал…» И обещание он держит. Особенно перед ним. Но оно самому ему надо?.. Не надо. А вот теперь плыви по этой сущей мгле и даже не надейся выбраться… Никто больше не поможет. И слава богу, что никто. Не нужна Дазаю помощь от каких-то там. Ему нужен Ода Сакуноске. Но Оды больше нет. Значит, и его больше нет. Он не нужен никому, даже самому себе. Сейчас он как слепой и бездомный котёнок, брошен в бездонный океан и вынужден либо плыть по нему, либо утонуть. Ко второму варианту, кстати, тянет больше. Хочется, чтобы его убили. На каком-нибудь суперопасном задании пристрелили к чертям собачьим. И тогда он придет к своему желанному Оде, скажет, что не сам себя, а его, и тот все простит. Но его не убьют, и он это знает. Много причин на это: его собственные подчиненные, которые загрызут за начальника, да и он сам не оплошает перед врагом. Один вариант — смириться. Смириться и ждать, пока к тебе опять пристроят какого-нибудь непутёвого напарника. Срывать потом на нем всю злость и обиды, пытаться воспитать, ненавидеть его. Потому что он пришёл на место Оды. Забавно, однако, выходит: Дазай уже ненавидит человека, которого еще даже не знает. Потому что кто бы это ни был, он никогда не заменит Одасаку. Дверная ручка щелкает, скрипучая деревянная дверь отворяется. В проеме появляется силуэт, который вытаскивает из своих гнусных размышлений. Но вытаскивает ненадолго. Отнюдь не на долго. — Дазай, я знаю, ты еще не до конца принял свою потерю, но таковы законы Мафии… — Мори-сан, не смейте меня утешать. Ближе к делу. — Обладатель стеклянного голоса даже не оборачивается. — Мы подобрали тебе нового напарника. Вспомнишь говно — вот и оно. Приплыли. — Ну давйте, ведите вашего очередного глупца, который и дня со мной не протянет. — появляется жалкая усмешка, но голос всё так же стеклянен и лишён эмоций. — У него тоже не очень хороший характер… Я думаю, вы станете идеалами друг друга. Тоже. Тоже, значит. Вот так вот еще никто не оскорблял!.. Ну что-ж, посмотрим, на сколько этот малый «тоже». Силуэт босса кого-то окликает «Чуей». Дверь плавно затворяется. Дазай спиной чувствует, как сзади него появился новый силуэт. Ранее никогда не видимый, поэтому он даже определить не смог, кто это. Видимо, очередной подобранный новичок на какой-нибудь свалке. Не ожидая никаких решительных действий от своего нового напарника, Давай снова погрузился в свою пучину размышлений. Опять Ода. Все мысли только и крутятся вокруг него после смерти. Господи, как же его сейчас не хватает… Вот был бы он жив, не зашёл бы к нему сейчас Мори, не позвал бы он какого-то простофилю, и Дазай бы никогда не увидел эти шикарные рыжие волосы… Никогда. Никогда нельзя терять контроль перед противником, даже если он твой напарник! Все мысли смешиваются в кучу. Затылок начинает больно пульсировать. Его ударили. Да еще и по части такой… Унизительной! Как ребёнка малого! — Наверное стоит слушать, когда с тобой разговоривают, а? Шикарные рыжие волосы заводят диалог. И просто заводят тоже. — Что?.. — Осаму как будто в астрал вылетел. — Ты кто? — Ага, так ты по мимо того что глухой, еще и тупой. Напарник я твой новый, Чуя Накахара. — парень стягивает зубами перчатку и протягивает руку для пожатия. — А?.. — Дазай смотрит в эти сердитые синие глаза и тонет. Но тонет он уже не в болотной пучине, а в чем-то приятном. — А я… Д-дазай Осаму. Он аж заикается от неожиданности и робко жмёт чужую руку. Кажется, сейчас он реально испытывает настоящие эмоции, ведь его застали врасплох. — И чего это ты дерешься? — Дазай задает укоризненный вопрос. Похоже, что эти синие глаза приводят в чувства. — Ну а что мне надо? Подойти тебе в ножки поклониться, поцеловать может, а? Вот так вот задумаешься на задании и все, аля-улю; застрелят. — Было бы неплохо. — Чего? Совсем сдурел? Ну хорошо, а если не застрелят, а возьмут в плен и будут пытать? Все секреты небось разболтаешь… — Это да… Пыток не хочу, хочу смерть. — сейчас Дазай больше сам с собой разговаривает. Хотя, после того, как он увидел эти обворожительные синие глаза в сочетании с рыжими волосами, насчет последнего как-то тоже стали терзать сомнения. — Ты душевнобольной, что-ли? Ничего, сейчас я тебя приведу в чувства! — Чуя снова замахивается, чтобы прописать крепенькую оплеуху. Но его рука резко зависает в воздухе. Точнее, ее перехватывают и заводят за спину, заставляя пригнуться. — Во второй раз этот номер не пройдет, рыжик. Что?.. Как Дазай умудрился это сморозить? О боже, этот «рыжик» уже дурно на него влияет. — Чего-чего ты там из своего поганого рта сморозил? Чуя больно бьет ногой под коленкой, заставляя Дазая повалиться на пол. Когда тот с грохотом падает, Накахара с видом победителя усаживается на него и больно щипает под ребрами. У Дазая вырывается стон. — Ах ты, с-с-сучёныш! — он хватает своего «напарникопротивника» за плечи и валит на пол, переворачивает на живот и сводит его запястья одной своей рукой на пояснице, а другой придерживает рыжий затылок к земле. — Пиу-пау. Поздравляю, ты мёртв. Забавно, правда? Хотел бы я быть на твоем месте… Чуя хрипит и дергается. Осаму издает победный смешок. Он понимает, что может сделать с этим брыкающимся созданием все, что угодно. Но делать не хочется ничего. В первые в жизни ему почему-то не захотелось убивать человека. Вся ненависть и азарт будто испарились, когда он вновь дотронулся этих шикарных рыжих косм. Так бы и трогал их всю оставшуюся жизнь, ей-богу. Для сравнения он даже тронул свои патлы. Совсем не такие, как у Чуи. Интересно, каким он шампунем пользуется?.. — Ты там меня как шавку последнюю трепешь или что? Отпускай давай! — Хаха, ты прав. Дазай в последний раз трогает его волосы и встает, отходя к окну. Его выражение лица изменилось. Он будто размышлял о чём-то; но нет, не как всегда о тёмной смерти, а о чём-то… Светлом? В зоне шее стало резко что-то давить. Он отшатнулся назад, вернее, его силой заставили это сделать. Он стал чувствовать собственный пульс. Горло заболело. — Никогда не поворачивайся к врагу спиной, даже если думаешь, что он мёртв, — сиплый голос приятно звучит над ухом и вызывает волну мурашек. — Пау-пиу. Поздравляю, теперь мы мертвы вдвоем. Дазая кидают на диван и наконец выпускают из мёртвой хватки. Он жадно глотает воздух и откашливается. — Аххах, Чуя-кун, не думал, что ты такой романтик! — Хрипя произносит «удушенный». — Влюбился в меня по уши, пока я разделывался и сидел на тебе, восстал из мертвых и затащил меня с собой на тот свет! — Идиотина, ты всё не так понял! — Чуя краснеет и дает пощечину. — Ай-ай, опять дерешься! — Дазай трёт ударенное место. — Знаешь, а если бы так сделал другой человек, я был бы только счастлив… — Опять ты свою нудную шарманку завёл. Ля-ля, я суицидник, пожалейте меня… Теперь пощёчину получает Чуя. И уже намного сильнее. — Никогда не смей так говорить. — Дазай максимально серьезен. — если я тебя чем-то не устраиваю, иди пиши боссу рапорт о просьбе перевести тебя в другой отдел. Сольешься еще быстрее, чем остальные. Дазай снова встает и отходит к окну. В его глазах закипает ненависть, злость и что-то непонятное, больное, замутняющее взор… Слезы. Он что, плачет? Нет-нет-нет, всё это бред сивой кобылы. Дазай не может плакать. Не умеет. Даже после известия об Одасаку он ничего подобного не чувствовал. А сейчас что? Боится, что этот рыжий кусок дерьма откажется от совместной работы? Да плевать. Дазай уже стольких пережил, и только Одасаку может занимать особое место в его памяти. Ну и что, что отблеск карамельных волос до сих пор мерещится перед глазами? Ну и что, что он раз двадцать успел утонуть в его морского цвета злых глазах? Ну и что, что от этого бархатного голоса он чуть не кончил? Плёвое дело, со всеми бывает. Подумаешь. На плечо падает чья-то рука. Понятно чья. Но в этот раз падает она не больно, не тянет за собой, а наоборот: создает ощущение поддержки, выталкивает. Дает понять, что Чуя рядом. Пока что. — Извинения не в моем вкусе. Ответь на парочку вопросов: почему ты им так одержим? Почему не можешь отпустить? — Мы не на допросе. Уходи я сказал. — Я-то уйду, но станет ли тебе легче? Прям по больному. — Пошёл вон. — Ты знаешь, что я не уйду. Потому что сам этого не хочешь. Теперь мы напарники. Мы в одной шкуре. Мы… Как долго он не слышал этого «мы»? После смерти Оды, наверное, ни разу. Но сейчас… Чуя подает надежды. Не за зря ли? В любом случае, сейчас это не важно. Всё выяснится потом. И вправду, они теперь напарники. Не одному Дазаю теперь придётся выкручиваться и искать всякие лазейки. Не одному придётся получать выговоры от босса. Теперь у него есть, кто прикроет спину. И у Дазая есть, кого прикрывать. Снова. — Чуя… Я ужасно отношусь к тактильности, но сейчас твои объятия — моё спасение… Не успев договорить свою мысль, Осаму почувствовал смыкающиеся руки на своей пояснице. Накахара уткнулся ему лицом в грудь, и рыжая макушка переманила на себя всё внимание. Дазай растерялся. Что делать? Куда девать руки? Как вообще правильно обниматься?.. — Теперь мы вместе. — бормочет рыжая макушка. И он всё понял. Одну руку положил на плечо, а другой прикрыл яркие волосы. Они будто просвечивали через бледные руки Осаму. И понял он нкптолько то, как правильно обниматься. Не удержавшись, Дазай всё-таки нагнулся и поцеловал Чую в темечко. Как будто перенял от него часть света. — Все, хватит телячьих нежностей. — румяный Чуя отлип от Дазая. Кажется, он даже был счастлив. Вместе. Они — вместе. Эти слова копошились в голове. Отдавались эхом. Предавали много разных смыслов. Эти слова стали каким-то ориентиром. Подтолкнули его, навели на мысль. Такую непонятную, странную, но всё же приятную. Не такую, как слёзы. Значит ли это, что теперь Чуя поможет из мрака выйти в потёмки, как когда-то помог Одасаку? Нет, чувства к Одасаку были не такие. Станет ли Дазай новым кораблём для Чуи? Нет. Теперь они — два капитана. А их большой корабль — неизвестная, скрытая тайнами и поджидающая оплошности работа рука об руку, грудь об грудь, сердце об сердце.

…Интересно, возможна ли любовь с первого взгляда?