Легкий звук высокой флейты

Ресницы все труднее становилось разомкнуть, они смерзались, мокрые, и фонари распадались звездами — везде, везде. Все в фальшивых звездах, а настоящих нет. Их здесь никогда нет. Она запрокинула голову, и слезы потекли за уши, пришлось вытирать. Небо здесь тоже фальшивка, набито сизой ватой, как старая игрушка. Лана с усилием моргнула и опустила глаза вниз. Февраль и черная вода канала. Только она чиста, все остальное в этом городе круглый год грязное: слякоть асфальтового лета, бурая жижа зимы, и везде мерзкие чешуи краски — многолетней, многовековой, такой же тусклой, как весь этот город. Вот и тут, на перилах, в дырах мерклой зелени видна более темная краска, а ещё глубже — ржавчина. Здесь везде тлен, только подними голову и осмотрись, он рядом, им пахнет. На одной стороне моста фонари горят, на другой нет — мертвые. По одну сторону канала нарядное золото огней, по другую — глухая стыль, почернелые от пыли окна мертвых зданий. Ей вдруг показалось, на крыше того из домов, что не разукрашен подсветкой, кто-то стоит — тонкий, высокий, в длинной одежде, и она повернулась к нему, улыбнулась распухшими губами, как старому знакомому. Ей в этом городе всегда видятся люди на крышах, загадочные фигуры в черном. Иногда они оказываются трубами, иногда статуями, а иногда и правда людьми. Здесь никогда не можешь быть уверен, такой уж это город, но она все равно любит эти темные силуэты. Особенно того, печального, на берегу Фонтанки, хотя он просто труба, а не склонивший голову человек в плаще и цилиндре. Жаль, что отсюда его не видно. Она моргнула, пытаясь присмотреться к темной фигуре, но стало только хуже, все расплылось, и человек на крыше как будто раскинул руки и ринулся вниз. Но не как сломанная кукла, а по-балетному вращаясь: взметнулись темные одежды, плеснули черные, как вода канала, волосы… От резкого звука Лана вздрогнула и заморгала сильней — что это? Как будто кто-то дунул в очень громкую, визгливую дудку. Желтооконный трамвай пронесся в отдалении и снова зазвенел — пронзительно и нервно, словно он потерялся, опоздал и просит не запирать на ночь двери. Лана выдохнула, опустила плечи. Это просто трамвай. Ему, должно быть, страшно в этом пустом ночном городе, он мчится туда, где живые люди, свет и огни. Там, в центре, пузырится свежим золотом Исакий, сияет рыжим неспящий Невский, подмигивают красными огнями дороги. А здесь только тусклое небо с паутиной ветвей и траурное кружево ограды. Мертвые краснокирпичные дома, зияющие пасти огромных арок и пустые улицы. Здесь из живого только черный лак воды. А на крыше, конечно же, никого нет. Ни в воздухе, ни на тротуаре. Никто не придет ее проводить. Нужно снять пуховик, потому что он надуется и будет мешать. Лана потянулась к язычку молнии. Пальцы совершенно не гнулись и ничего не чувствовали, но она продолжала шарить ими под шарфом. От нового звука за спиной она шарахнулась — что это? Совсем близко! Что-то упало? Волосы швырнуло ветром на лицо, они прилипли, пришлось убирать все теми же непослушными пальцами. — Так вот ты какой, ушиб всей бабки! — с чувством произнес лежащий на мосту человек. Кряхтя и потирая под капюшоном затылок, он сел, посмотрел в экран телефона. — Ну пиздец. Даже кредит выплатить не успел. Продолжая стенать и поругиваться, он поднялся, сунул телефон в карман и попытался отряхнуть черный модный пуховик. Длинный, необычного кроя. Она смотрела на бесплодные усилия молодого человека и думала, что, наверное, нужно спросить, цел ли он, но теперь уже, кажется, было поздно, глупо, и она даже не помогла ему встать… От неловкости и нелепости происходящего она зажмурилась. Пусть он идет скорее, куда шел! Откуда вообще он здесь взялся, как она его не заметила? — Я думал, у меня был хреновый день, — сообщил молодой человек доверительно. — Гляжу, рановато я перешел на прошедшее время. Вот у людей проблемы, подумала она, не отвечая. Поскользнулся и разбил телефон, трагедия. А ведь сам виноват, нечего бродить ночью носом в экран, если выпил и ноги не держат. Или он думает, перегара не слышно? Она прекрасно чувствовала запах. Молодой человек тем временем шарил по карманам, хмурил брови. Очень красивый, думала она отстраненно. Как из аниме: тонкий нос, маленький рот, глаза к вискам. Откуда он такой взялся? Где такие водятся? Наверное, у них какая-то своя жизнь, в обычной она таких не встречала. Такие не ходят пешком, тем более по глухим улочкам, такие ездят в блестящих машинах. И под распахнутым пуховиком у него алая атласная рубашка. Офигенно он в ней смотрится, наверное, в этой своей особенной жизни. А здесь странно. Она наклонила голову, привычно завешиваясь волосами. Ей и половины такой красоты не досталось, хотя глаза тоже раскосые — от матери, как и жесткие черные волосы. А от отца длинное лицо, крупный мягкий нос и дурацкая фамилия. — Нет прикурить? А? Она молча покачала головой. У нее в самом деле не было зажигалки, но даже если бы была, она, наверное, об этом умолчала бы, потому что та оказалась бы пластмассовой дешевкой, ему такая не подойдет. И потому что люди из разных миров не должны встречаться, у них не может быть общего. Даже общего язычка пламени. — А, нашел, — молодой человек щелкнул чем-то в лодочке из ладоней, лицо его на миг осветилось желтым, и стали видны длинные черные пряди у лица. Он запрокинул голову, выдыхая, над капюшоном его куртки на миг повисло облачко дыма и разнеслось ветром. Теперь он наконец уйдет? Отвечая на ее молчаливый вопрос, он подошел к перилам, облокотился на них и всем своим видом показывал теперь, что курить он будет здесь. Она с тоской посмотрела в темное ватное небо. Значит, уходить придется ей. — Катерину ждешь? Он спросил это очень просто, как будто это понятный, обычный вопрос, а это было совсем не так. Какая-то модная шутка, что-то иносказательное? Ждать Катерину это как ждать трамвая или нечто в этом роде? Он обернулся, посмотрел на нее через плечо. — Просто ее чаще всего ждут здесь, вот и спросил. Рядом Новая Голландия, место довольно безлюдное. Раньше частенько ждали на мостах Круштейна, но теперь там слишком модно для городских легенд и все забито машинами. Храповицкий невэр слипс. А чем всем не нравится вон тот двойной мост, я не знаю. Легенда, значит. В этом городе кругом легенды, то у них туалеты назло любовницам строят, то коды вселенной на кирпичах пишут. Рядом вон пошлейший Поцелуев мост. Молодой человек повернулся, упираясь теперь в перила так и не очищенным от снега задом, прищурился, наставил на нее руку с сигаретой. — Ты не местная, — не спросил, заключил. Улыбнулся во все яркие, блестящие зубы. — Понаехавшая. Как я. Но я эту легенду знаю! А я знаю про Софью Перовскую, едва не сказала Лана. Как она синяя, задушенная бродит туманными ночами по мостам каналов и машет неудачникам белым платочком. Каждый местный житель считает своим долгом просвещать понаехавших, наслушалась. Она промолчала. Пускай докуривает и идет рассказывать свои байки кому-нибудь более подходящему, а она не годится. Она давно это поняла, что не годится этому городу, этим людям. Глупо было надеяться. — Сама посмотри, — молодой человек щедро повел рукой вокруг, и она зачем-то посмотрела. Ничего нового не увидела. — Февраль, глухая полночь, Новая Голландия, стоишь тут, мерзнешь. Ну я и подумал, раз полный набор, значит, ты к ней. Колокольчик или флейта? Она сделала вид, что очень заинтересована ближайшим фонарем. Он больше не рассыпался на звезды, был простым, питерским, вычурным и тусклым. С толстым неопрятным слоем краски на вензельках, львиной мордой и забранным в сетку плафоном. — А-а-ай, да ладно, сейчас включу, про нее песня есть! — молодой человек выдернул из кармана телефон, потыкал в экран, хмыкнул и сунул его обратно. — Не получится, дай свой! Он постоял с протянутой к ней рукой, потом цокнул и закатил глаза. — А, точно, я же тут, чтобы украсть твой телефон! Кради, подумала она, зачем он мне. Я бы даже сама тебе его отдала, если бы ты после этого убежал. Но ведь тебя тянет поболтать, как всех пьяных. Он продолжал смотреть яркими черными глазами и протянутой руки не опускал. Лана с усилием шевельнулась, сунула руку в карман и вытащила телефон. Пусть берет, он уже пустой, она все удалила. Молодой человек блеснул улыбкой и ловко цапнул старенький сяоми. Его тонкие длинные пальцы засновали по экрану, и ей показалось в какой-то момент, что они не тапают по нему, а рисуют на глянцевой поверхности какие-то замысловатые знаки. — Вот, слушай, — он и не подумал отдать ей телефон, положил на перила. Телефон светил голубовато в небо и пел: Говорят, что в Петербурге по ночам приходит ангел, он слетает незаметно. Люди думают, что это хлопья инея упали с проводов на край канала. Но когда в глухую полночь будешь долго-долго плакать, слушать лед новоголландский, в полночь, на мосту, когда ты потеряешь все, что было, в полночь перед днем рожденья, ты услышишь, замерзая, легкий звук высокой флейты, шорох каблучка по снегу. Это ангел Катерина в перезвоне перекрестков, ледяных и пустотелых. Это ангел Катерина, это легкое дыханье февраля, вина и пены. Это легкий звон бокалов, леденеющих и хрупких, это ангел Катерина. Он приходит ниоткуда, он проносится по скверам, фонари преображая. Легкий ангел Петербурга, он летит над гулким небом вместе с дымом сигареты. Он растает, незаметно одарив тебя надеждой, это ангел Катерина. Это ангел Катерина. Колокольчиком нежданным, в ледяных февральских бусах, легкий ангел Петербурга. — Вздор, — сказала она, когда песня закончилась. — Ужасная пошлость. Лицо молодого человека озарилось такой улыбкой, будто он только и ждал этих слов, что Лану озадачило. Обычно люди не радовались таким ее замечаниям. Он тоже не любит эту песню? А зачем тогда включил? И откровенно говоря, никакой пошлости в ней не было. Конечно, бесило, что ангел “он”, хотя имя женское, но какое подобрать слово — ангелица, ангелка? А день рождения у нее вовсе не завтра, он уже прошел. Да что ж он так сияет, этот странный тип? Должно быть, рад, что наконец заставил ее говорить. Добился своего, в этом все дело. Лана нахохлилась. — Так колокольчик или флейта? — снова улыбнулся он. — Что ты слышала? Ничего она не слышала и не хотела слышать ни про каких ангелов с несоответствующими именами. — Скажу тебе по секрету, — молодой человек перешел на шепот, приблизил лицо. Какие же у него губы, какая кожа! Лана знала, что нужно отвернуться или отойти, но отчего-то не двинулась, только смотрела жадно, стыдно. — Играет на флейте Катерина отвратительно. Вувузела ей больше бы подошла, но ведь это не романтично, сама понимаешь. — Ты что, ее видел? Слова вырвались сами собой, и Лана подосадовала на себя. Попалась в такую простенькую ловушку! Но он так красиво смеялся, что не было сил отвести глаза. Даже запах перегара и сигарет не казался отвратительным. — В некотором смысле. Но вообще-то я не к ней сюда пришел, я к Зиночке. Тоже городская легенда, надо думать, мысленно хмыкнула Лана. Но она ни за что не спросит, кто такая Зиночка. Ни за что. — Возьми, а то упадет ещё, — молодой человек снял телефон с перил и сунул Лане в руки. — Зиночка нам спасибо не скажет. Он перегнулся через ограждение, вглядываясь в черную воду под мостом. Кого он там надеется высмотреть? И тут до Ланы дошло, кто такая Зиночка. Нерпа! Ну конечно, их частенько видят в Неве, какая-то могла и в канал заплыть. Она тоже подошла к перилам, осторожно наклонилась — чуть-чуть, не так сильно, как этот чудик. Как бы не свалился в канал, пьяный же. — А вот и она! — он вытянул палец, указывая на что-то, и Лана тоже увидела, как в воде провернулось что-то массивное. Нерпы что, такие большие? Плеснула растревоженная вода, и вдруг из нее показалась голова и руки. Человеческие. Лана, заледенев от невозможности происходящего, не моргая смотрела, как на лед выбирается молодая женщина в старомодном платье, выбирает из воды юбки и не без кокетства расправляет их. Не женщина, девочка, ей лет пятнадцать. — Это Зиночка, — радостно прозвучало над ухом. — Она тут утопилась беременная, а перед этим убила своего отца. Тройной грех, с тех пор неприкаянная в канале и живет… Сколько уже, радость моя? Лет сто? — Сто двадцать три, — Зиночка мягко улыбнулась. У нее были светлые пушистые кудряшки, и Лана не могла отвести от них взгляд — почему они не мокрые, она ведь только что плавала? Что здесь происходит? Это розыгрыш? Как они это сделали? Почему кудряшки сухие? И куда пропал голос, когда так хочется кричать? Промычав что-то, Лана попятилась, но руки не слушались, не выпускали перила. — Было бы кому ее похоронить по-человечески или за спасение души помолиться, может, и обошлось бы, — продолжал рассказывать молодой человек. — Но она осталась здесь, в канале. Лана уставилась на него. Капюшон сдуло с головы ее незваного собеседника, и теперь его длинные черные волосы полоскались на ветру, в них мелькала узкая алая лента. Он не улыбался больше, губы жестко сжались, брови сдвинулись, и глаза сделались как вода в канале, беспросветны. Беззвучно шевеля заледеневшими губами, Лана рванулась взглядом к Зиночке. Та улыбалась безмятежно, болтала в черной воде ногами. На них были остроносые ботиночки с лентами вместо шнурков. — Можем вместе поплавать! — девочка улыбнулась застенчиво. — Будем подружками. — Н-нет. Нет! — Лана смогла наконец разжать пальцы. — Я пойду. Мне пора. — Ну, хоть заглядывай, — Зиночка помахала ей рукой. — Скушно здесь очень… Холодно. Только Катечка меня любит. И рассмеялась звонко. Лана пятилась, не сводя с нее глаз, пока не натолкнулась спиной на что-то большое и жесткое, подскочила, торопливо глянула за плечо — фонарь! — а когда вернула взгляд к мосту, на нем было пусто. И под ним пусто, только кружился снег. С визгом и скрежетом пронесся вдалеке трамвай, а она стояла и смотрела на пустой мост, и самым важным ей казалось вспомнить — шел ли пар изо рта прекрасного незнакомца. Но именно это никак не вспоминалось ни сейчас, ни пока она бежала гулкими пустыми улицами, ни после. *** — И тебе этой зимой тошнехонько, Катечка? — Зиночка проводила глазами гостью, ещё поболтала в воде ногами. — Какой-то ты нынче странный, говорить с ней взялся, меня втянул. Другим-то просто на дудке играл, а тут принарядился даже. Понравилась, признавайся? Вэй Усянь пожал плечами. Он горбился черной тенью на перилах моста, и в самой ее глубине мигала алая искра бесконечной сигареты, высвечивала задумчивую улыбку. — Жалко стало, — заключила Зиночка, кокетливо поправила локон. — А я нынче тоже помогла, да? Только честно сказать, мне больше нравится, как ты обычно делаешь. Летишь эдак красиво в платье своем, волосы по ветру, музыку играешь… А потом бац — пропал! И снег так это кружит, кружит. Они глазами похлопают маненько, и ну бежать! Смехота. А что за бумажку ты ей на спину прицепил, когда убегала? — Защитное заклятье. И в телефон записал, очень уж крепко какая-то дрянь в нее вцепилась. — Вроде как кровью узорчики? На бумажке той? — А как без крови, — он снова пожал плечами. — Не понимаю я ничего, — вздохнула Зиночка. Поковыряла пальцем льдинку, вздохнула снова. — Чего ты не понимаешь, милая? — Вэй Усянь поднялся, ловко пробежал по перилам к фонарю и сел удобно на гранитном постаменте, привалившись спиной, вытащил флейту. — Да все твои рассказы не понимаю. — Это какие? — Ну вот говоришь, что был ты вроде ангела, а потом тебя с небес низвергли, — рассуждала Зиночка. — Значит, ты теперь бес. — Все верно, бес. — Отчего ж тебя послали служить ангелом? Они светлые ведь, святые, которые ангелы. Ты же бес, враг человеческий. Ты душ невинных погубил многие тыщи. — Тринадцать тысяч триста сорок семь, и это только невинные, — усмехнулся Вэй Усянь. Черная флейта медленно вращалась в его пальцах, качалась алая шелковая кисточка. — Ну вот спасешь ты столько же душ, — Зиночка сложила из льдинок цветочек и теперь черпала водичку и поливала сверху, скрепляя лепестки. — А ну как князь этот твой тебя обманет? Что тогда? — Яньло-ван? — Я ваши имена басурманские запомнить никак не могу. Так хорошо, что тебя Катериной назвали, это мне просто. Так вот, скажем, обманет он тебя, хоть и князь. И не сделает снова ангелом. — Он и не сможет, — улыбнулся Вэй Ин. — Но если даст собрать осколки моей души, мне этого хватит. Я вернусь в свой мир. — Потому что в вашем мире мертвые девушки красивее? — Зиночка посмотрела печально. — Не красивее тебя, милая. Да только у меня там родные. — Только поэтому, да? — она подняла полные слез глаза. — Конечно, — Вэй Усянь свесил ноги и протянул Зиночке ладонь. — Иди ко мне. Она просияла, мигом забралась на перила, нырнула ему под руку и пристроила голову на плечо. — Я и не пойму, разве бесы такие? — продолжала рассуждать Зиночка. — Жалеешь вон, кто и не просит. Какой же ты враг человеческий? Да только и ангел из тебя никак не выйдет, красота твоя уж больно бесовская. Мне б хоть полстолечка такой! Вэй Усянь рассмеялся, запустил руку во внутренний карман и достал фляжку. — Будешь? — А вот буду, — Зиночка свинтила крышку, сделала глоточек. — Очень уж нынче ночь муторная выдалась, всем душу тревожит. Вон, гляди, и Софье Львовне покоя нет. Она кивнула на Матвеев мост, под рыжими шарами фонарей которого брела девушка в белом. Подняла платочек, помахала им, а Зиночка ладошкой в ответ. — Так веришь, выходит, своему князю? — Он не просто князь, он на том свете судья, — Вэй Усянь тоже помахал Перовской. — Судит дела человеческие. — А разве не бог таким занимается? — Зиночка поерзала, удобней устраиваясь у него под рукой. — Ну ничего в твоих рассказах не понять. Вэй Усянь улыбался, черная флейта крутилась в его пальцах. Зиночка ждала-ждала, не утерпела, снова завозилась: — А как же ты столько людей убить успел, один-то? Флейта размеренно кувыркалась, взмахивала алая кисточка, кружились первые снежинки подступающей метели. — Война, — ответил он наконец. — Вон чего… В войну-то здесь как плохо было… — прошептала Зиночка. — А много ли душ тебе осталось спасать? — Лет на пять ещё хватит. Зиночка вздохнула, прижалась щекой к алому шелку его рубашки. — Ты как уходить будешь, Катечка, и меня отпусти, ладно? Вэй Усянь погладил ее по худенькому плечу. — Хочешь, отпущу сейчас? Зиночка тут же вынырнула из-под его руки, глянула хитро: — Так тебе, поди, без меня тут скушно будет? С Софьей-то Львовной? От нее по году слова не дождешься, только и знает платком махать. Или какую новую себе искать станешь? Ну уж нет! Пять лет не сто, потерплю, — девочка проворно поддернула юбки, вскочила на перила, пробежала на их середину и замерла там, на высоте изгиба, красиво подняв руки. — А я вот как умею! Вэй Усянь рассмеялся, вытянул вдоль перил ноги и поднес к губам флейту. Она теперь не визжала трамвайным звонком, а пела нежно, тихо, и тоненькая девочка танцевала на зеленом ограждении моста. Хлопья снега вплетались в ее светлые кудряшки, свивались змеями на черном и алом шелке одежд флейтиста. Припозднившийся прохожий на Поцелуевом мосту остановился и прислушался — ему послышалась музыка, прекрасная, давно забытая, она цепляла душу, как мимолетный запах чего-то знакомого из детства, и он скинул капюшон, озираясь в поисках источника. Но вокруг было тихо и пусто, только красиво кружил снег под фонарями на соседнем горбатом мостике. Прохожий пощелкал телефоном, делая фото, натянул капюшон обратно и поспешил домой.