Тошнота

      Трон Урфина роскошен: обитый красным бархатом, с подлокотниками из золота, инкрустированный уже не изумрудами, а рубинами, он сейчас казался мужчине жёстче, чем даже сама земля, на которой не раз ему приходилось спать во время служения Гингеме, когда та оказывалась особенно злой. В глазах каждого человека он видит презрение, злобу… Удивительно. Парень усмехается с печальной иронией: он сумел обозлить жевунов. Вечно улыбающиеся дураки, что-то постоянно жующие, сейчас были настолько яростными, что Джюсу пришлось ходить с охраной везде, когда он выходит за пределы замка. Похоже, единственное, что они теперь готовы жевать — это плоть самого Урфина. Его начинает тошнить.       — Власть оказалась не настолько сладкой, да? — хмыкает Страшила в темнице, куда его с Железным Дровосеком посадил Урфин.       — Заткнись, — мужчина смотрит в пол. Зачем он сюда пришёл? Но он приходил к Страшиле удивительно часто. Эта соломенная голова несла в себе удивительно умные мысли.       — Подданные не полюбят тебя, Урфин, — соломенное пугало в рваной одежде не раз пыталось сбежать отсюда. Но его вечно ловили и в итоге заковали в кандалы. Он не мог испытывать боли физической, но морально ему будто оборвали все крылья. И сейчас он смотрит на жалкого индюка, который даже летать никогда не умел… — Они тебя не полюбят даже через несколько поколений, потому что отцы и матери следующих детей сделают всё, чтобы их дети не забыли того, что ты сотворил. А их дети расскажут своим. И так будет дальше, даже если тебя никто не свергнет.       Тошнота заставляет парня поджать губы и злобно осветить своим взором пленного. Тот действовал ему на нервы…       — Заткнись! — мужчина ударяет кулаком по железным прутьям клетки, заставляя их зазвенеть, а Страшила даже не шелохнулся, — Чёртова соломенная башка! Ты говоришь, как мудрый правитель, но смотри, к чему твоё правление привело: твои люди слабы и никчёмны, я смог захватить целую сраную страну совершенно один, используя лишь деревянных солдат! Твои люди даже драться не умеют… Я приведу эту страну к процветанию.       — Ах, так ты видишь себя великим новатором, — Страшила злобно усмехнулся, — Ты не знаешь историю Внешнего Мира, но Элли мне как-то рассказывала о таком парне… Гитлером звался. Он тоже думал, что убивая невинных, он сможет «спасти» белую расу. Ну, под невинными я подразумеваю, конечно, всех, кто не был белокур, голубоглаз…       — Я никого не убиваю, — Урфин плюнул сквозь зубы, — Я вытащил их из зоны комфорта, из зоны вечного небытия, куда ты их засунул. С моей подачи они станут сильны. Не захвати вашу страну я — захватил бы кто-то другой.       — Да ты хотя бы спросил для начала, хотели ли они такого «подарка» от тебя, Урфин, — Страшила фыркнул, — Но, признай, ты и сам несчастен сейчас. Ты никогда не был счастлив, только всё время бежал к какой-то цели, которая, как ты думал, сделает тебя счастливым. Но это всё были воздушные замки. Мыльный пузырь, который вот-вот лопнет… Если уже не лопнул. Урфин схватил Страшилу за шкирку, заставляя его удариться о железные прутья, и со злобой смотрит на него. Но молчит.       — Ненавижу тебя, — прошипел он, — Всех вас ненавижу… Не строй из себя великого психолога. Ты даже не знаешь меня. Тебе всегда было всё равно на тех, кто был за пределами твоего поля зрения.       — Кто был никем, тот станет всем, да? — Страшила ухмылялся. Он видел злобу Урфина и понимал, что давит тому на больное, — Вот только ты не стал «всем», потому что в тебе не было даже толики того, что могло развиться во что-то великое. Мне не нужно тебя знать, чтобы понимать, что ты всё это затеял просто ради того, чтобы быть кем-то. При Гингеме ты мог чувствовать себя значимым, ведь она, пускай и была злобной колдуньей, давала тебе это чувство — чувство причастности к чему-то великому, чувство власти… А потом её не стало — и первый мыльный пузырь лопнул.       Урфин заставил Страшилу рухнуть под весом цепей. Что ни говори, а мужчина был достаточно силён, чтобы одной рукой удерживать вес и пугала, и кандалов на нём. Страшила выдохнул. Он кое-как сел, оторвав лицо от грязного пола, покрытого пылью. Где-то были редкие следы жизнедеятельности крыс, что тут обитали.       — Ты — актёр погорелого театра, Урфин, — пугало хмыкнуло, — И ты сам сжёг всё вокруг себя, но продолжаешь танцевать на останках того, что до тебя было чем-то прекрасным. Самое мерзкое, что ты сам это знаешь… Я это вижу. Это и заставляет меня тебя… нет, не ненавидеть. Мне кажется, ненавидеть я не умею… Я тебя жалею, Урфин. Правда, мне очень тебя жаль… В Страшилу полетел кирпич — но пролетел мимо.       — Признай, ты не хочешь меня убивать, — пугало теперь смотрело на Урфина самым страшным для него взглядом. Нет, это не было злорадство, не ненависть, не презрение… Жалость. Будто бы Джюс был каким-то щеночком с подбитой лапкой, калекой, умалишённым, — Ты цепляешься за меня, как за последнее звено, с кем ты ещё можешь поговорить. Потому что, давай будем честными, даже Топотун, даже Эот — даже они никогда не поймут тебя полностью.       — А ты, будто бы, поймёшь…       — Понял ещё с первых секунд.       Урфин оставил пленного. Он закрыл дверь, ведущую в темницу, и сейчас перед собой увидел слегка взволнованного Топотуна. Набитая опилками шкура, обретшая сознание, сейчас мягко потёрлась плюшевой мордой о живот своего хозяина, пригвоздив нечаянно своим весом того к закрытой двери. Молча они стояли так, пока Топотун пытался подарить Джюсу комфорт. Бывший плотник положил свою грубую ладонь медведю на голову.       — Меня тошнит, — хмыкнул парень.