Мы победим

06/02/15 -У вас рак. С первого взгляда было видно, что врач не любил церемониться, не ходил вокруг да около, а говорил правду сразу в лоб, шокируя своих пациентов и не смущаясь. Сколько у него таких больных каждый день? И что, всех жалеть? У каждого, кто приходит к нему — рак. Все таки работа такая. Он перебирал бумаги на своем столе, будто не знал ее диагноз, будто случайно в них затесался ее бланк с ОРВИ. Рак. Ада шла в кабинет, не слыша и не видя ничего вокруг. Очередь под кабинетом была строгая, никто не рвался впереди планеты всей в кабинет, никто не торопился домой и никуда не опаздывал. Просто ни один из всех этих людей не хотел узнать свой диагноз на пару минут раньше. — Ваши анализы я передала в кабинет онколога, — стесняясь своих слов (или ее реакции?) лечащий врач упорно смотрела в бумаги. Ее голос был тише обычного, но будто эхом отдавался от покрашенных в жизнерадостный зеленый цвет стен. Аданичего не успела понять, пока шла к этому врачу. Ошибка? Почему ее анализы передали туда? Она обо всем догадывалась, но это слово врезалось в нее молотом, выбивая дух, обрывая дыхание. Она смотрела на врача, не дыша, а он отчего-то не отводил стыдливо глаз, как ее лечащий врач. Потом он стал говорить, тихо, уверенно, отлично поставленным голосом. Он рассказывал, какой рак, как он будет протекать, какие анализы ей придется сдавать, какие лекарства нужно будет купить. Не прерывался, не нервничал, будто вел лекцию о пользе гигиены. Рак. Слово прозвучало в голове набатом. Медленное, рокочущее, ядовитое. Набирая обороты от первой буквы, обманчиво тихой, но угрожающей, и опустошающее разбиваясь о сознание на последней. Рак. Врач говорил обо всем, но обходил стороной одно. Как с этим жить? Как, черт возьми?! — Сколько? — единственное слово, которое Ада выдавила из себя, тихое, едва слышное слово, но это казалось ей сейчас самым важным. Вы уверены, что хотите знать? — он понимающе смотрел на нее, впервые с уважением. Она не устраивала истерику, не кричала, не падала в обморок. Только не замечала, как из носа капала кровь на светлое летнее платье. — Да, — она хотела. Хотела знать, сколько ей осталось жить, сколько времени у нее до того, как она не сможет позвонить матери. Запоздало вспомнила, что с матерью не разговаривала уже пару месяцев. Стало снова грустно. — Если проходить курсовое лечение регулярно, на равных промежутках времени… — Сколько? — идеально повторяющим первый вопрос тоном перебила она его. — Пять лет, не больше. «А это много», — подумала Яна, пройдя первый день химиотерапии. Вокруг нее в разных палатах были люди, которым оставалось от недели до года и у них горели глаза жизнью. А у нее целых пять лет. Было очень тяжело привыкнуть к больнице, к постоянной горечи на губах и металлическому привкусу во рту, который портил вкус любой еды, впрочем, есть не хотелось почти. Тяжело было привыкнуть к тому, что вокруг были только обреченные люди, но ни один из них не сдавался и на минуту. Этому энтузиазму и желанию жить мог бы позавидовать и здоровый человек. В конце второй недели Ада стала падать в обмороки. Не считая частой слабости и бессонницы, носовых кровотечений и выпадающих волос, обмороки показались ей первым предательством организма. Но сложнее всего было привыкнуть к тому, что вокруг постоянно умирали люди. Веселые, борющиеся за жизнь, сильные люди. Они умирали. Неожиданно, неизменно умирали.