Shades of memories

Серо-голубой

​​​​​​​​​​​​​​​​ Если спускаться с горы в час зайца¹ и сойти со сто тридцать пятой ступени в густые заросли, отыскать реку, притаившуюся в туманной дымке, а затем, перебравшись на противоположную сторону, идти не сворачивая вниз по склону, то взору откроется невероятная красота и дыхание перехватит, как в первый раз. Цзинь Гуанъяо не истает как любовное наваждение. Но сдвинуться с места, нарушив его покой, невозможно. Мир вокруг замедляется в противовес сердцебиению: смолкает чириканье говорливой пташки, проснувшейся спозаранку, стихает стрекот насекомых, а вода, оставшаяся позади, журчит едва-едва. Лань Сичэнь подходит ближе, почти вплотную. — Выскочил из рукава и сразу полез обратно. — В ладонях, сомкнутых лодочкой, дремлет мышонок: крохотный, с влажной от росы шерстью, розовыми лапками и смешно подрагивающим длинным носом. — Куда его теперь? Цзинь Гуанъяо беспомощно улыбается. От его искренней радости, тщательно скрываемой, но проступающей в морщинках возле глаз и ямочках на щеках — больно. — Если хочешь, оставь у меня. Мир вокруг стонет, пошатывается, крошится — изменений без потерь не бывает, но Лань Сичэнь никогда не забудет, с какой улыбкой Цзинь Гуанъяо отказался везти мышонка в Башню Цзиньлинь². Тогда по городам начал распространяться хуабэнь³ про помойную крысу, которая, позабыв свое место, вознамерилась покорить небеса. До Гусу торговцы, что могли бы пересказать это, как назло, добрались намного позже. — Разве у вас не запретили домашних животных после нашествия кроликов? — Их и раньше не разрешали. Лань Сичэнь, боясь потревожить мышонка, бережно обхватывает ладони Цзинь Гуанъяо. Наклоняется, чтобы согреть их дыханием, и прижимается губами к ледяным пальцам. — Брат, столкнувшись со мной в лесу, ты ничуть не удивился. Неужели знал, где я? Обрывки гор кружат в воздухе, как хлопья пепла, оседают на ушамао и волосах Цзинь Гуанъяо, растворяются в тумане. — Как бы я узнал, а-Яо? Ты не говорил, что навестишь. Над головой ясное небо, а в солнечном свете нет даже мошек и пыли. — Из-за наводнения семье Ду пришлось перенести могилы предков в другое место, но семья Шэнь заявила, что земля принадлежит им, и разорила захоронения, — вздыхает Цзинь Гуанъяо. Он прикладывает немало усилий, чтобы предотвратить вражду кланов, но те постоянно находят новые поводы для споров. — Переговоры меня утомили, а дорога до Ланьлина заняла бы несколько дней. Надеюсь, брат не сочтет мой визит обременительным. — Тебе всегда здесь рады, — улыбается Лань Сичэнь и берет его под локоть. — Пойдем, сыграю «Песнь Очищения».

¹Время с 5 до 7 часов утра. ²Переводят у нас как Башню Кои. ³Китайская городская народная повесть, возникшая из устного сказа.

Черный

Библиотека погружена в полумрак. Книги насмешливо скалятся корешками, свитки ядовитыми змеями свисают со столов. Пахнет гнилью. Не от заплесневелых страниц, а от безысходности: «Собрание Смятения» неизменно попадает не в те руки. Тяжелые шаги сопровождаются дрожанием книг, отбивающих на полках зловещий ритм, и скрипом дерева — одно лишь желание перемен способно все разрушить. Цзинь Гуанъяо, покидая тайную комнату, врезается в Лань Сичэня и тотчас отскакивает. Оба потрясенно замирают — прежде они тут не пересекались. — А-Яо?! — имя, сорвавшееся с губ, звучит горько и пронизывающе, как мольба о помощи. — Брат, я объясню... — Цзинь Гуанъяо обрывает себя на полуслове, опускает голову. В его духе придумать тысячу оправданий, но он отчего-то молчит. Мебель разлетается на части, книги лопаются, библиотека искажается, сжимается, грохочет страшно. Тьма обволакивает обломки, стремительно наступая. — Ты погубишь себя! В нарастающем шуме Лань Сичэню кажется, что он едва ли не шепчет, но Цзинь Гуанъяо в полной тишине слышит крик отчаяния. …Лань Сичэнь морщится от яркого солнца — оконные рамы, затянутые бумагой, он снял² и отставил к стене перед утренней медитацией — и, поднявшись на ноги, уходит в менее освещенную часть ханьши. Мышонок, сидящий у него на плече, щекотно утыкается носом в мокрую щеку. — Проголодался? Сушеные фрукты в мешке напоминают россыпь самоцветов¹, ранят измученное сердце — снова не сработало. — Я вообще возвращался в прошлое через воспоминания?.. — спрашивает Лань Сичэнь у мышонка. Тот внимательно смотрит и шевелит ушами, будто задумавшись. — Нет?!

¹Яо — нефрит, драгоценный камень, самоцвет. ²В древности окна были бумажные и не открывались. Их просто снимали на день.

Сиена жженая

Летний дом семьи Цзинь почти достроен. По сравнению с Башней Цзиньлинь, где суета не прекращается ни на миг, тут царит безмятежность. Внутренний двор выглядит гармонично: каменные сады перемежаются с цветущими персиковыми деревьями, а на островке в центре пруда отдыхают белые цапли. — А-Су заказала у мастера качели, но я волнуюсь, что а-Сун расшибется. Он такой неуклюжий… — Цзинь Гуанъяо пытается расшатать деревянные опоры, и результат проверки его не удовлетворяет. — Вернутся слуги — прикажу разобрать. — Детям нужно веселиться, — мягко возражает ему Лань Сичэнь. Упускает из виду, что Цзинь Жусун погибнет до начала лета, а Цинь Су откажется приезжать сюда без него. — Попробуй сам: опасаться нечего. — А-Су перестанет меня уважать, если узнает… Цзинь Гуанъяо становится на деревянную доску и отталкивается от земли. Чем выше он взлетает, тем сильнее ослабевает его самоконтроль: тело расслабляется, а эмоции, яркие и живые, проступают сквозь привычную маску. Отпустив веревку правой рукой, он отмахивается от пчелы, что спутала узор ханьфу с настоящим пионом, и теряет равновесие. Засмотревшись, Лань Сичэнь реагирует с запозданием, из-за чего оба оказываются на земле. — Качели не спасти, — притворно сокрушается он, прижимая Цзинь Гуанъяо к себе. Облака над их головами покрываются мелкими трещинами, спина ноет от удара, а куда-то под лопатку упирается острый камень, но настроение превосходное. — Пусть стоят: а-Сун не боится пчел, — фыркает Цзинь Гуанъяо. Вздрагивает, когда первые дождевые капли попадают на кожу. — Нужно идти, пока не начался ливень. Лань Сичэнь соглашается, но вставать не торопится — обнимает крепче, проводит ладонью от шеи до поясницы. Спускается ниже. — Лань Хуань! Цзинь Гуанъяо нависает сверху, упираясь руками в землю. Взгляд пристальный, немигающий, на лице ни тени улыбки. Небо обрушивается на них сплошным потоком, словно в наказание за нерасторопность. Не понять, кто сдается первым — губы сталкиваются в исступленном поцелуе. Вода смывает лишнее: приличия, сомнения, болезненное прошлое. Лань Сичэнь перехватывает инициативу: переворачивается, подминает Цзинь Гуанъяо под себя. Спина на быстрое движение отзывается вспышкой боли и хрустом, который резонирует с треском раскалывающейся земли и отдаленным гудением персиковых деревьев. Поцелуи нетерпеливые, яростные; касания — резкие, отрывистые, вовсе не нежные (отпечатки на белом ханьфу напоминают следы яогуая¹). Качели, подхваченные порывом ветра, бьют Лань Сичэня по лбу. Он стонет, прижимая ладони к лицу. Глухо смеется. — Брат, ты в порядке? — Цзинь Гуанъяо убирает его руки и осматривает ушиб. — Синяк с яйцо будет, не меньше, — заключает, опираясь на личный опыт. — Я видел, как талантливый заклинатели погибали в бою со слабым противником, но не думал, что Цзэу-цзюнь проиграет качелям. — Ты совсем меня не щадишь, а-Яо. Из-за этой маленькой колкости, сказанной лишь для того, чтобы отвлечь его от боли, Лань Сичэнь влюбляется снова. И ему хочется рассказать о своих чувствах. Тучи провисают, сумрак расползается волнами, а дождевые капли рассыпаются по траве нефритовыми бусинами — воспоминание не продержится долго. Взгляд скользит по лицу Цзинь Гуанъяо — метка цвета киновари, надбровные дуги, переносица — и задерживается на губах (мягких и нежных, как после дорогих масел). Осознание бьет наотмашь: в воспоминаниях нельзя ощутить то, чего ты не испытывал в реальной жизни, но они целовались. По-настоящему. И сердце подсказывает, что эта близость — последняя ниточка, связывающая две родственные души, разделенные навсегда. Лань Сичэнь молчит: он может говорить о любви хоть каждый день, но что толку, если этот Цзинь Гуанъяо не запомнит, а настоящий — никогда не узнает.

¹Демон, чудовище.