Сохрани мою речь навсегда…

Москва. 1914. Март.

Валил мокрый снег. Хлопья медленно опускались на грязные тротуары, точно скользили вниз по стеклу. В переулке было немноголюдно и даже тихо, если бы в одном из домов на цокольном этаже не гремели кружки и не басили мужские грубые голоса. Уже смеркалось. Молодая девушка в коричневом пальто и берете, вся тоненькая, лебёдушка, быстро шла вдоль того странного крикливого строения. Ей хотелось добраться до своего дома. Уже пройдя мимо цветастой замызганной двери, ведущей в подвальный кабак, и почти повернув за угол, девушка резко остановилась – её отвлёк шум вываливающегося из кабака пьяного тела. - Только попробуй тут ещё раз появиться, бес! Выгоню, даже на порог не пущу! – кричал вслед телу грузный мужчина с свалявшейся бородой и усами, в грязном переднике. – Ишь чего удумал. Орёшь без разрешения. Хочешь, чтобы повязали нас тут всех? Пока мужчина кричал, пьяное тело еле шевелилось, распластавшись на тротуаре, и старалось подняться, пачкаясь в снегу. Перевернувшись на спину и приподнявшись на локте, он (это оказался молодой человек) гордо вскинул голову и более-менее внятно проговорил: - Не моя вина, что вы не хотите слушать то, что сгинете скоро, если не поменяете ничего в своей жизни! – выплюнул юноша, а потом громогласнее продолжил. – Ваших душ безлиственную осень мне нравится в потёмках освещать! Мне нравится, когда каменья брани летят в меня, как град рыгающей… Мужчина замахнулся на молодого человека мокрым полотенцем. - Валяй! Может, избив меня этой тряпкой, одумаешься! – науськивал хозяина кабака юноша. Девушка, замерев и прижавшись спиной к стене, с удивлением наблюдала за происходящим. Молодой человек был одет довольно худо: дырявое, вытертое в некоторых местах пальто, старые ботинки, брюки как будто с чьего-то плеча. Его лохматые светлые волосы слиплись в маленькие сосульки от снега и грязи. На скуле красовалась кровоточащая отметина, лицо было красное и понемногу набухало, вероятно, от ударов. Мужчина пригрозил юноше кулаком, развернулся и скрылся в дверях кабака. Молодой человек окинул взглядом улицу и откинулся головой обратно на снег, оставшись лежать. С серого тучного неба падали слипшиеся белые крошки, как будто стараясь приманить голубей, чтобы те скрыли юношу. А девушка так и стояла на дороге, не решаясь ни развернуться и уйти, куда она так спешила пару минут назад, ни подойти к буяну. Помявшись с ноги на ногу и ещё раз отметив, что из скулы у юноши так и сочилась кровь, струйкой стекая к уху, девушка, выдохнув, подошла ближе. - Молодой человек, у вас всё в порядке? Вам помочь? – робко и тихо спросила она. Кучерявая голова повернулась к ней. - Я был бы не против, если бы вы помогли мне подняться. Голова кругом, - уже спокойно, не горделиво и не громогласно, ответил он. Девушка протянула хрупкую ладонь юноше, он ухватился своей большой кистью и, пошатываясь, встал. Теперь перед ней стоял очень высокий парень, лохматый и в грязной одежде. Глаза были мутные. - Спасибо вам, - невнятно проговорил он, промаргиваясь от спиртной пелены, застилавшей глаза. - Да не за что. У вас кровь. Вам нужна помощь? – девушка всё так же придерживала его за предплечье. - А вы врач? - Нет, но первую помощь оказать могу, - она вытащила из перекинутой через плечо сумки небольшой белый платок, свернула его пополам и приложила к скуле побитого молодого человека. Он был совсем ещё молод, детские усики проглядывали над его верхней губой. Плечи и руки были большие, но ещё не огрубевшие. Девушка рядом с ним казалась ещё более хрупкой. Юноша накрыл своей громадной ладонью тонкие пальцы, вытащил платок и стал придерживать его сам. На его лице отражалось то смущение, то неловкость, то какие-то капли грусти. Но отнюдь не на девушку, нет, конечно, - на самого себя и на всех тех зевак в кабаке. - Вам есть, куда пойти? Рану надо обработать, - тихо продолжила девушка, опуская руку. Что-то не давало ей покоя, не могло заставить её оставить этого, с виду, бродягу и уйти спокойно домой. - Д-да, я тут знаю одно место… Мой друг… помочь должен. Недалеко тут… - молодой человек сжимал и разжимал веки, его слегка покачивало. - Давайте я вас проведу, вы только говорите, куда мне идти, - она подхватила его под плечо. - Спасибо вам… Спасибо, что не оставили лежать, - через пару шагов, попытавшись выровнять голос, ответить юноша. – Забыл представиться – Юрий Вячеславович Ладаев. Поэт. А вы? Девушка остановилась, поглядев на своего спутника: - Анастасия Александровна. Вас поэтому выгнали из кабака? Вы стихи читали там? Юрий усмехнулся, почёсывая рукой зудящий затылок: - Да. Публике, видите ли, не нравится, когда им в лицо говорят, что они идиоты. Не хотят признавать этот факт. Пара пошла вдоль дороги в противоположную сторону от дома Анастасии. Ладаев рукой указывал дорогу, они заворачивали в переулки неспешным шагом, чтобы у Юрия вновь не закружилась голова. Мокрый снег продолжал валить с двойной силой, скрывая пару за белой пеленой. - Ну, зачем так грубо… Неужели они по-настоящему идиоты? – нахмурилась девушка. - Поймите, Анастасия Александровна, когда людей, откровенно говоря, заставляют трудиться больше, чем лошадей-тяжеловозов, а они не обращают на это внимания и делают вид, что всё прекрасно, беспробудно маринуясь в спиртном каждый вечер, чтобы расслабиться, они ведут себя как идиоты. И чем дольше они так делают, тем дольше они остаются идиотами и тем маловероятней следующее поколение будет меньше похоже на слепцов и терпил. Я пытался указать им на это, но, как видите, - он указал на свою разбитую скулу, - слушать меня не захотели. Боятся что-то менять. - Может им не очень понравился не посыл, а то, с каким настроением вы читали им стихи. С укором, так ведь? - Допустим, - Юрий пристально посмотрел на Анастасию. - Вот. Вам бы наверняка не понравилось, если бы прилюдно вам указывали на ваши недостатки и промахи. Дело не в том, что они, возможно, не хотят слышать, а в том, что им ваш тон не понравился. Может, меняться они и хотят, а, в виду современных общественных настроений, это, в целом, так и должно быть. Просто к ним надо подход найти. - Соглашусь с вами, пожалуй, Анастасия Александровна. Мудрая мысль, достойная стиха… - протянул Ладаев. – Мне, в мои восемнадцать, не помешала бы ваша мудрость… Юрий рукой указал в переулок налево. Анастасия кивнула: - Вам всего восемнадцать? Выглядите несколько старше… И я удивлена, что вас вообще в кабак пустили. Не думала, что они дружелюбны к молодым. - Да, так и есть. С минуту они шли в тишине по узкой дорожке меж кирпичных стен, высившихся гигантами и закрывавших их от городской суеты. Стояло вязкое безмолвие, только подошвы ботинок с чавкающим звуком приминали белые, моментально тающие снежинки. - А вам сколько лет, позвольте узнать, Анастасия Александровна? - Восемнадцать. - Чудесный возраст. Самый рассвет молодости… Жаль, что неизвестно, прожжём мы её или нет… - задумчиво тянул Ладаев, теряя взгляд в воспоминаниях. - Юрий Вячеславович, мне всё не даёт покоя одна мысль, - тихо и по-женски изящно поинтересовалась Анастасия. Он обернулся лицом к ней. – Почему вы решили читать революционные стихи в кабаках? Вам не страшно? – она также посмотрела на него, прямо в глаза, как бы неприлично это не могло показаться. Неприличности в этом взгляде и не было, только искренний интерес. - Мой отец, замечательнейший человек, в прямом смысле погиб на работе. Был заводским служащим, а там случилось несчастье. Вы наверняка слышали, что условия на заводах и так ужасные, не считая даже подобных происшествий. Работы много, оплата очень скудная. А он всё хотел, чтобы я «в люди выбился», не остался, как он и мой дед, в низах, в рабах. Отправил в училище, там такой мужичок нас учил, добрейшей души, рассказывал и о Пушкине, и о Некрасове, понимаете? Вот я и подумал, что какое же интересное дело – доносить свои мысли до людей рифмами. А после смерти отца совсем отважился. Я видел страдания людей. Нельзя так дальше жить. Стихи в кабаках – меньшее, что я могу сделать. Мне не страшно говорить правду. Анастасия молча слушала. Сочувствие и уважение переполняли её сердце. - Среди рабочих сейчас много волнений. Надо их подтолкнуть к действиям, - он помолчал немного, наблюдая за реакцией его собеседницы. Их взгляды переплелись. – А вы из каких будете? - Не рабочих. Отец держит две швейных мастерских в городе. Дайте посмотрю вашу рану, - быстро перевела тему она и начала отрывать от щеки Юрия прилепившийся кровью платок. – Не идёт больше. Это хорошо… Далеко нам ещё? - Мы пришли. Ладаев указал на вывеску старой парикмахерской, за грязными окнами которой сновали люди. - Спасибо вам большое ещё раз. Дальше я сам. Не знаю, что делал бы без вас, - он развернулся к Анастасии лицом и, растянувшись в улыбке, проявлявшей ямки на щеках, наклонил голову на бок, тряхнув испачканными длинными кудрями. - Постарайтесь быть аккуратней в следующий раз. Нельзя, чтобы от вашего же пылкого ума, вы не смогли дальше стихи читать, - она вернула ему улыбку и собиралась уже развернуться и уйти, но Юрий приостановил её. - Мне не очень удобно задавать этот вопрос, Анастасия Александровна… - он пробежался взглядом по занесённому снегом двору, подбирая слова. – Я, да и вы, можем быть не в том положении, чтобы поднимать такой вопрос… Но мы могли бы увидеться ещё раз? Обещаю, не при таких обстоятельствах, – выдохнув, договорил Юрий. Анастасия, поджав единожды губы, как бы что-то вспоминая, быстро ответила: - Думаю, могли бы.

***

Но виделись они недолго. Не потому, что вспыхнувшая искорка интереса в глазах обоих потухла, и не потому, что после первого же свидания они разочаровались друг в друге, как раз наоборот. Их нежная юношеская привязанность крепла с каждой встречей, вспыхивала разными красками, заставляя их глаза и души искриться. Тот разговор мокрым снежным днём вдохновил Юрия. Он всё чаще появлялся в местах скопления рабочих, выкрикивал складные призывные строчки собственного сочинения, волновал народ. И много раз получал за это по голове. Вскоре вступил в кружок, собрание таких же пылких умов, жаждущих справедливости, как и сам Юрий. Анастасия была рядом, невидимой рукой стала придерживать его плечо. Вот только родители её, узнав о Юрии, возмущались горячечностью юноши, возможной губительностью их связи. Но в лицо они его так и не увидели. Юрия и Анастасию разлучила война. Разбросала по далёким концам страны, не оставив шанса напоследок повидаться. Война приходит внезапно, не предупреждая, как наглый сосед с топором, и так и разрушает все стены и крыши, выстроенные простыми людьми. И остаются они одиноки, голы посреди снежной пустыни, раскрашенной тёмно-алыми кровавыми пятнами. Юрия мобилизовали. Анастасия старалась не бросать родного дома, осталась в Москве, укутавшись в смутных надеждах на лучшее. Адресами для писем обменяться не успели. В страхе прошло четыре года. Всё это время они и не надеялись встретить друг друга вновь.

***

Москва. 1918 год. Август.

Сумерки медленно опускались на настрадавшийся город. Летний ветерок, слегка трепавший кудри Юрия, оживлял своей прохладой после дневной жары, точно город, как пирог, вытащили из духовки. Уже повзрослевший, закалённый всеми потрясениями, случившимися со страной, Ладаев брёл по аллее, озираясь по сторонам, пытаясь понять, как найти адрес. Он был наспех записан корявым почерком в маленькой потрёпанной книжечке с красной обложкой. Как Юрий достал их новый адрес, у кого вымолил – оставалось загадкой. Увидев нужную цифру на табличке, прибитой к стене дома, Юрий тихо заликовал, и в его груди ёкнуло что-то радостное, как будто несколько бабочек вспорхнули и забились о стенки грудной клетки. Он завернул во двор пошарпанного дома и стал вглядываться в окна. «Ну где-то должна промелькнуть. Где-то её можно будет заметить. Не получится – поспрашиваю соседей», - почти лихорадочно думалось ему. Он с минуту стоял посреди двора как вкопанный, въедаясь взглядом в окна. А потом плюнул и поднялся на этажи. Постучал в одну квартиру – не открыли. В другую – прогнали. В третьей какая-то пухлая женщина с полными страха глазами сквозь щёлочку между косяком и дверью глядела на Юрия, пытаясь понять, не жулик ли он. Молодой человек коротко объяснил, что ищет семью Кобяковых, они, предположительно, живут в этом доме. Женщина испугалась ещё больше, замолчала, захлопнула дверь. Юрий раздосадовано уронил голову на грудь. - Кобяковы этажом выше живут. Квартира точно над этой, - донеслось из противоположного угла узкого коридорчика, в котором одиноко стоял и размышлял Юрий. Молодой человек, чуть ли не подпрыгнув, вгляделся в старика, чей скрипучий могильный голос только что услышал. - Надеюсь на твоё благочестие, юнец. Семья они хорошая, помогали мне, не дай Бог узнаю, что ты наябедничал на них. Прокляну! – гаркнул старик и спустился вниз по лестнице. Юрия на секунду одолели смешанные чувства. «А, может, не стоит? Ну как это я, заявлюсь в дом без приглашения… Что я ей скажу? Её родителям? Прогонят они меня…» - мялся с ноги на ногу Ладаев. – «Или, может, она уже нашла себе кого-то, зачем мне тогда бередить старые раны своим появлением?». Привычным движением Юрий вытащил из кармана красную книжечку и стал листать её. В тёмном коридоре было почти невозможно разглядеть, что в ней написано, но Юрий же знал всё наизусть, ему просто нужно было вспомнить эти первые строчки, исполненные нежности и тоски, набросанные года два назад глубокой холодной ночью в лагере, когда Ладаеву так не хватало душевного тепла. Проведя шишковатыми пальцами большой руки по странице, словно почувствовав ими её прикосновение через стих, он захлопнул книжечку, гордо вскинул голову, сделав пару вдохов-выдохов и побежал вверх по лестнице. И вот эта дверь, за которой слышны чьи-то голоса… Юрий робко постучал, борясь с желанием сорваться и убежать, никогда не появляться больше в этом злосчастном переулке. Но не успел он развернуться, дверь со скрипом отворилась. - Юноша, вам кого? – встретил Юрия басовитый мужской голос. - Анастасию Александровну, если можно. Я её… давний знакомый… - голос Юрия чуть не надломился. Усатый худощавый мужчина с подозрением посмотрел на него. - Мне очень нужно видеть Анастасию Александровну, - чуть поуверенней сказал Юрий, стараясь вложить в эту фразу интимный смысл. Мужчина неохотно кивнул и позвал девушку. Она появилась в дверях всё такая же прекрасная, какой Юрий её запомнил. Длинные коричневые волосы, выбивавшиеся из косы лёгкими волнами, румяные щёки, белые тёплые руки. Тонкий девичий стан с выдающимися ключицами и хрупкими плечами. Глубокие синие глаза, в которых плескались звёзды. С секунду Анастасия не понимала, что происходит. Юрий замер, затаив дыхание, не веря, что перед ним вновь стоит сокровище его снов и мечт. - Ю… Юра? Это правда ты? – еле шевеля языком, проговорила девушка. Молодой человек выдавил из себя только скромный кивок. Его сердце сжималось. По щекам Анастасии потекли ручейки солёных слёз, таких желанных. Неожиданно для самой себя, она схватила Юрия за плечи и прижалась к нему, сильно сжимая в объятиях, боясь, что он в эту же секунду мог раствориться мороком во тьме. Юрий нерешительно опустил свои большие кисти девушке на спину, постепенно расслабляясь и выдыхая с облегчением. Они совершенно не замечали стоявшего рядом отца Анастасии, то с враждебностью, то с нежностью наблюдавшего за сценой. Кое как уговорив Кобяковых-старших, Анастасия и Юрий устроились в углу у окна. - Я до сих пор не верю, что вижу тебя вновь, Настенька. Мне оставалось только мечтать об этом, - Юрий невольно коснулся груди в том месте, где в кармане у него лежала красная книжка. В скапливающихся слезинках в глазах Анастасии искрилось счастье и гордость. - Как вы здесь? – осторожно спросил он. - Тяжело, но справляемся. Папа пытается вернуть швейные мастерские, - она обвела взглядом его лицо, отметила появившийся шрам от пули на левой щеке. Её пальцы потянулись к рубцу, но девушка вовремя остановила себя, робко осёкшись. – Где ты был? Мы всё время провели в Москве. - Меня мобилизовали. Прошёл войну… - плечи Юрия на этих словах вздрогнули. – только вернулся. Ещё на фронте узнал о событиях у вас здесь и, знаешь, Настенька, был в таком замешательстве. - Почему? - Помнишь ты или нет, я так долго желал этого события. Меня и товарищей… Мишку Копылова там, если помнишь, Валеру, Степана… вдохновляла революция. А когда она свершилась, я как будто был уже другим… я не почувствовал той желанной радости, только смятение… - Юрий посмотрел в окно, оглядывая тёмный переулок. В его голове завизжали мужские голоса, пули. - Поделишься…? – робко спросила Анастасия, касаясь пальцами его шершавой руки. – Тебя что-то гложет, я вижу. Ты знаешь причину своих чувств же? - Да странно всё это. Боролись за свободу, за равенство, но какой ценой мы этого добились? Если и добились вообще… Столько боли пережили, столько крови пролили, а люди как и были глупы, так и остались. Ничего их не изменило, - его голос стал дрожать. – Я… я убивал, Настенька, понимаешь? Война мне всю душу изъела. За чей-то чужой интерес стрелял я в близких, грудью на брата лез… - руки также стали дрожать. – Я шёл вместе со своей родиной, которая, да, не была ко мне благосклонна, но я готов был бороться за справедливость, за честь! Но я не был готов к тому, что меня будет в действительности ждать на фронте… Не бравые песни, марши, нет… Не возгласы о победе. Только боль, насилие и лицемерие. Я понял, что я – игрушка, в тылу же купцы и знать, отправляют нас, пушечное мясо, и спасают свои трусливые зады, - ярость задребезжала в нём. Юрий стал сжимать и разжимать ладони, чтобы не сорваться. - Но не успел я бросить всё это, как случился… октябрь… И знаешь, что потрясло меня больше всего? Что война, что то наше долгожданное потрясение, - последние слова сквозили сарказмом, - одно лишь смертоубийство, братоубийство. И ради чего? Ради чего мы грызли друг другу глотки, как настоящие бродячие бешеные псы? Мы не добились свободы или справедливости, не изменили этот мир к лучшему, мы лишь убили тех, кто считал, что мы не правы. А были ли мы правы…? Всё это время Юрий говорил запалисто, его глаза слезились и сверкали от бури эмоций, которую он старательно сдерживал внутри, чтобы не напугать это кроткое существо, глядящее на него своими невинно-мудрыми глазами. Сколько часов в гробовой ночной тишине на фронте, во время свиста пуль и грохота пушек и гранат над головой Юрий провёл, осмысливая всё то, чем он до этого жил. И понимал, что больше так не может. Это просто противоречило его нутру. Его душа металась из угла в угол, билась о рёбра изнутри, как будто выворачивая их наружу, чтобы испытать ту боль, что помогла бы ему окончательно осознать, что делать со своей жизнью. Сколько листов в красной книжечке, обляпанной пылью и дождевой водой, было исписано в поисках. Сколько грифелей переломано в натуге воображения и ума. Сколько пьяных драк случилось в попытках забыться. И в какой-то момент, возможно, когда пуля проскользила по его левой скуле, оставив о себе напоминание на всю жизнь о его безропотности, или когда струна нервного напряжения лопнула, издав резкий звук, Юрий осознал, чего ему не хватало в жизни. Вернее, кого он упустил… Анастасия сидела напротив Юрия на подоконнике, глядя ему прямо в глаза. Он не просто слушала его, она слышала. Она улавливала его интонации, взгляды, движения рук и плеч. И что-то подсказывало Юрию, что она всецело понимает то, что он говорит, и разделяет его позицию. Для этого Анастасии не нужно было что-то говорить или как-то двигаться. Достаточно было просто смотреть на него так, как это умела только она. С минуту они молчали. Юрий тяжело и быстро дышал. - Что ты намерен делать дальше? – разорвал вязкую тишину тёплый голос Анастасии. - Я не намерен тебя ни к чему обязывать, Настенька, ты не подумай. Но я долго думал, - он машинально прикоснулся к карману на груди с книжкой. – Я не самый надёжный и уравновешенный человек. Да и планы у меня рисковые… Я не вижу себя как летящую птицу, которой хочу быть, без надёжных крыльев. Анастасия кивнула. - Кхм… Ты… Ты – мои крылья. Быстро промолвив это одними губами, Юрий замолк. Он смотрел ей в глаза, ожидая отказа. «Да кто я ей вообще? За четыре года всё могло так поменяться. Да и я, скорее всего, лелею лишь старые чувства к ней», - билось о стенки черепа в голове Ладаева. Но поток его мыслей прервала тонкая ладонь, обвившая его кисть. Пальцы сплелись друг с другом. - А я хочу, чтобы ты взлетел. Сердце гулко застучало по вискам. Анастасия продолжала сжимать руку Юрия. Крепко, не желая когда-либо её отпускать.

***

Москва. 1922 год. Февраль.

На востоке небо чуть тронулось голубыми красками, кусочки этого полотна еле проглядывали между потрёпанными крышами домов. Тонкий слой притоптанного снега укрывал внутреннюю часть безмолвного двора. Резкий морозец стоял в воздухе. Дешёвые, вручную обмётанные занавески и прижатая к щелям ткань отгораживали маленькую тёмную комнату от ветхих окон. На простой кровати, завёрнутая в тёплые вещи, мирно сопела Анастасия. В складках одеяла обозначалось три бугорка: два для округлившейся груди, один для живота. В противоположном конце комнаты тускло горела настольная лампа. Рядом были разбросаны смятые листы, потрёпанные тетради, стопка каких-то книг, напоминавших учебники, перепачканные карандаши… Юрий Ладаев, сгорбившись над начёрную исписанным листом, что-то чиркал, резко дёргая руками. Состояние нервного вдохновения, натягивающейся внутри мысли не отпускало его. Внезапно он выпрямился, разрывая злосчастный лист и всплёскивая руками. Задетая настольная лампа с грохотом полетела на пол. Юрий вжал голову в плечи, как будто стараясь этим действием заглушить все звуки. Но это не спасло ситуацию – обернувшись, он увидел зашевелившееся одеяло и высунувшуюся из-под него лохматую хмурую голову. - Юра, всё хорошо? – прохрипела Анастасия. - Да, Настенька, я просто лампу уронил, - он указал на осколки у ножки стула. – Прости, что потревожил твой сон. - А ты чего не спишь? Сколько сейчас? – она откинула одеяло с ног и стала подниматься, напрягая руки и помогая себе. Ладаев тут же подскочил со стула, чуть не уронив все свои записи, пересёк маленькую комнату и подбежал к жене, подавая ей руки. Она встала, непонятливо-мутно оглядываясь по сторонам. - Вроде как скоро утро. А я писал… - пошарив в углах комнаты, он вытащил тёплые носки и подал их ей. - Юра, тебе ведь завтра на работу… Что ж ты так не бережёшь себя… - протянула Анастасия. - Со мной всё в порядке, просто меня никак не отпускала одна мысль… И я никак не мог подобрать нужных слов, а потом ещё и ещё… Даже не заметил, как засиделся, - он усмехнулся, тряхнув головой в сторону беспорядка на столе. – Хочешь посмотреть? Твой взгляд будет очень кстати. - Да, конечно, - отозвалась Анастасия, подпирая ноющую поясницу. Юрий поднял лампу с пола, кое-как вновь её зажёг и стал копошиться в записях. - Смотри, тут такие строчки: «Эту лёгкую корону никогда я не сниму». И до этого, - он заводил пальцем по разным углам листа. – я писал как бы о помолвке со свободой, понимаешь? Вот… - он повертел лист, отыскивая нужные обрывки строчек. – Здесь! Я уже несколько раз переписывал, никак не могу выжать из себя рифму, и чтобы красиво ложилось на ритм. Знаешь, там должно быть так… - он забубнил сквозь губы каркас стихотворения. – Только на тебя надеюсь. Они стояли в полутьме посреди холодной комнаты. Юрий взглянул на жену щенячьими глазами. Анастасия растеряно посмотрела на листы в его руках. - Э-э-м… Помолвка, брак… Может что-то вроде «по закону»? Ладаев ещё раз пробубнил про себя строчки. - Настенька! Ты гений! – неожиданно громко вскрикнул возбужденный Юрий, подорвался к столу, выхватил откуда-то на удивление чистый лист и стал переписывать получившиеся строчки. Анастасия медленно подошла к спинке стула, оперевшись на неё и выглядывая из-за плеча мужа. Она рассматривала то стол, то макушку Ладаева, протягивая к ней тоненькие пальцы и приглаживая ими непослушные спутанные кудри, которые вот-вот сами должны были заплестись в косички. Отложив карандаш и ещё раз оглядев свою работу, Юрий откинулся в руки жены и бархатно протянул: - Ещё у нас в школе мой товарищ… Василий Петрович, помнишь его? Он заходил недавно за книгами к тебе. Так вот, он сказал, что может связаться с одной маленькой типографией. Самиздат. Они могут помочь мне выпустить сборник. Мне надо только стихи отобрать. Он закусил губу, уставившись в стену перед собой. В комнате было тихо, чувствовалось, словно невидимые силы укутывали всё вокруг в одеяла. - Это же чудесные новости! Что тебя смущает? – Анастасия гладила волосы Юрия, зачёсывая их то назад, то вбок. Юрий развернулся вбок, чтобы встретить взглядом её. - Да просто… Ты ведь сама знаешь, нынче в стране неспокойно… Давно уже. И я вот этим – он указал в сторону стопки тетрадей, среди которых виднелся и потрёпанный красный корешок. – отнюдь не добавлю спокойствия, скорее наоборот. Мне уже недвусмысленно намекали, что ни мои стихи в газете, ни мои выступления в кружке вместе с товарищами не приветствуются, – он приподнял длинные белёсые ресницы, сверкнув глазами. Анастасия содрогнулась от неприятных воспоминаний, но продолжила невозмутимо держать руки на его плечах и смотреть ровно ему в глаза, – Раньше я и глазом не моргнул бы, ведь надо стоять за свою правду до последнего, но сейчас… - он опустил ладонь на живот жены так нежно, словно прикасался к цветку с тонкими хрустальными лепестками. – Я не могу поставить под удар вас. По комнате разлилась тишина, среди которой можно было даже услышать, как Анастасия в уме подбирала нужные слова. - Послушай… - она обхватила ладонями его лицо, заглядывая в самую душу. – Нельзя просто так сдаваться. Всегда легче опустить руки, отступить, спасая себя и близких, но что тогда изменится? Сколько возможностей сделать этот мир лучше ты упустишь? Я не хочу давить на тебя, Юра, но ты просто должен понимать. Порою спасение мира стоит чьих-то страданий, чтобы потомки были счастливее. Я бы так не говорила, не веря в то, что ты можешь что-то изменить. Твой голос должен быть услышан. Тебя должны услышать. В груди Юрия всё клокотало от переизбытка чувств. Он поднялся со скрипучего стула, обхватил жену большими руками, словно пряча её от этого мира, и прикоснулся горячими губами к её лбу. Ему, поэту, сложно было описать словами, какая бесконечная нежность разливалась внутри него. Какая слепая, безусловная любовь двигала им. Как руки его дрожали, обнимая её тонкий стан, боясь повредить его. - Счастье моё… Они прикоснулись друг к другу лбами, закрыв глаза. Чёрные дымчатые щупальца страха потихоньку залазили обратно в пещерку у дальнего края их душ. Человечки, сотканные из любви, отгоняли их мечами нежности и заботы. Заря занималась всё скорее. Юрий и Анастасия, укутавшись в два одеяла, в обнимку заснули на скрипучей кровати.

***

Сборник вышел в свет. Маленьким тиражом, среди очень узких кругов, но он явил себя миру. А потом и ещё несколько. И везде эта чёткая уверенность в своих словах, идеях, защита от нападок, призывы к свободе, настоящему равенству, справедливости, братству. Пусть и писал он под псевдонимом, как бы от лица всеобщей совести, Юрия стали узнавать. Ему присылали анонимные письма, его приглашали в кружки, печатали в газетах. Он завёл себе товарищей-единомышленников. Словом, поэтическая карьера Юрия подымалась всё выше и выше в гору, а хрупкие женские руки удерживали его в равновесии, чтобы он не смотрел вниз, опасаясь сорваться со скал. У Ладаевых родилось двое сыновей: Борис и Евгений. Жили они всё так же простовато, Юрий работал в школе учителем, старался содержать семью в достатке, как мог. На переменах, в любую свободную минутку он доставал свои тетради, чиркал в них обрывки стихов карандашиком. Среди детей никто и не догадывался о таланте их учителя. В декабре 1930 года вышел ещё один сборник стихов, включавший в себя поэму «Кто мы?». Идею, посыл, заложенные в основе этой работы, в ночных разговорах с женой он называл «бриллиантовой звездой» своей деятельности.

***

Москва. 27 декабря 1930 года.

В полутьме небольшой комнаты, солидно обставленной, Анастасия раскладывала выстиранное бельё. В углу на столе светилась небольшая лампа. За окном было темно, только звёзды перемигивались с мерцающими в свете уличных фонарей снежинками. В коридоре шум детских игр давно стих, и двое кучерявых мальчиков сидели в комнате вместе с матерью. Старший Борис доделывал домашнюю работу. Младший Евгений разложил по центру комнаты бумажные фигурки и игрался ими. Анастасия, разглаживая руками рубашки сыновей, периодически поглядывала на часы. Двенадцать минут одиннадцатого. Юрий так и не вернулся с работы. Анастасия отвернулась. Не стоило паниковать раньше времени, ничего плохого случиться не могло. Она поднялась с кресла, чтобы отнести сложенную стопкой одежду в шкаф, как вдруг в коридоре послышался грохот открывающейся железной двери и нервный топот мужских шагов. Анастасия знала эти шаги. Обернувшись лицом к двери, она подождала, когда дверь откроется. Лохматый, с впалыми щеками, в расстёгнутом пальто в комнату влетел Юрий. - Папа! – обрадовались два тонких голоска, и два мальчика повисли на шее у Ладаева. Он приобнял их за спины, не отрывая мятущихся глаз от жены и как бы повежливей отводя от себя сыновей. В сердце Анастасии от этого взгляда поселился шершавый и колючий комочек страха. - Папа, ты где так долго был? Ты обещал мне сегодня сходить в парк с санками! – возмутился Евгений, надувая розовые поблёскивающие губки. Анастасия, подыгрывая мужу, подошла, как ни в чём не бывало, подставляя щёку для поцелуя и обнимая его спину, чувствуя напряжённые лопатки сквозь одежду. - П-прости, Женечка, папа з…заработался немного, - Ладаев выдавил из себя кривую сожалеющую улыбку, стараясь сфокусироваться на сыне и не бегать глазами к лицу Анастасии. – Обещаю, на выходных мы все вместе пойдём кататься на санках: ты, я, Боренька и мама, - он опустился на корточки перед сыном, дёргая его за подол домашней сорочки. Евгений обиженно кивнул и вместе с братом ушёл заниматься прерванными делами. - Настенька, можно тебя на минуту? – притворяясь, что целует жену в щёку, сбивчиво прошептал ей на ухо Юрий. Она кивнула. Юрий обхватил ладонь жены и утянул её в тёмный коридор, а затем на кухню. Притворив все двери, чтобы никто их не услышал, Ладаев встал напротив жены. В окна кухни просачивался жёлтый свет уличных фонарей, и только они подсвечивали искривившиеся черты лиц Юрия и Анастасии. Ладаев долго смотрел на жену. - Юра… Объясни, что случилось? – робко и тихо спросила Анастасия. Ладаев поджал губы, глядя мимо жены. - Пожалуйста… Я постараюсь принять. Только объясни, - она нервозно обхватила пальцами его предплечье. Юрий помолчал ещё несколько секунд, тяжело вздохнул, раздувая ноздри, и одними губами, почти не добавляя голоса, заговорил: - На меня донесли. В груди Анастасии что-то оборвалось. Кровь больно запульсировала в ушах и висках, а по спине пробежал противный холодок. С лица понемногу убегала краска, как крысы убегают с тонущего корабля. Не было смысла отрицать что-то, выспрашивать, оспаривать. По выражению лица мужа она прекрасно поняла, что значили эти три слова. Анастасия и не заметила, как всё ещё сильно сжимала его руку. - Настенька, у меня есть не так много времени сейчас. Скоро за мной придут. Пока я уйду к Василию Петровичу, его тоже… это коснулось. Дадут наводку, что я у него. Чтобы ни тебе, ни Боре и Жене не пришлось наблюдать, как меня уводят. Каждое его слово врезалось острыми кинжалами чётко между рёбер Анастасии, кувалдой стучало ей по голове. Она быстро моргала, сдерживала себя, чтобы не сорваться на слёзы, крики, ругань. Это было уже бесполезно. Ладаев не выдержал, притянул жену к себе и крепко вжал в свою грудь. Их силуэты во тьме сливались с комнатой. - Что я могу сделать сейчас? – хрипло прошептала Анастасия ему в пальто. - Не плакать обо мне. Прости меня, пожалуйста, Настенька, за всё. Ты моё самое большое счастье в этой жизни, - он старался мягче гладить её низкую макушку, чтобы не слишком выдавать своих трясущихся рук. Анастасия сжала веки, не в силах больше сдерживать слёзы. - Я всегда буду рядом с тобой мыслями. Только живи, прошу тебя, счастье моё. Живи дальше, пожалуйста. Живи… - он тараторил тихо-тихо, всё, что приходило ему на ум. – Будь рядом с детьми, люби их за нас обоих. Верь в лучшее. Живи… Он разглядел минутную стрелку часов на стене и, зажмурив глаза, выдохнул, потихоньку отводя от себя жену. Время пришло. - Мне пора. Юрий ещё раз взглянул в её красные, уже сухие глаза, поцеловал её в губы и попятился к дверям. До комнаты шли в гробовой тишине. Борис и Евгений не переменили своих положений: всё так же они беззаботно играли, лелеяли свои детские думы. Юрий подошёл к каждому, поцеловал в бархатные лбы и сказал: - Берегите маму. Что бы ни случилось. Борис и Евгений непонятливо на него посмотрели, кивнули и продолжили заниматься своими делами. - Папе нужно отойти ненадолго. Не буяньте, - Ладаев криво усмехнулся, обвёл глазами комнату и развернулся к выходу. Сначала Анастасия застыла на месте. У ос чувств и мыслей в её душе отобрали улей, и теперь они беспорядочно роились у неё в груди, сталкиваясь друг с другом. Услышав, как шаги её мужа постепенно приближались к выходу, она подорвалась с места и выскочила в коридор. Юрий замер, выпучив глаза на неё. - Юра… - она приблизилась. – Я тебя люблю. Она коротко впилась ему в губы, борясь с криками отчаяния, вот-вот разрывавшими её горло, и отстранилась, замявшись на месте. Как же тяжело было сделать хоть шаг сейчас… Юрий растеряно засунул руку во внутренний карман пальто, достал оттуда потрёпанную тетрадь и протянул её жене. - Теперь только ты вольна распоряжаться этим… Анастасия крепко сжала тетрадку. - Я тоже люблю тебя. И, не мешкая ни минуты, чтобы не упасть прямо здесь на паркет от ножевых смертельных ранений душевной боли, Юрий вышел за дверь. Осы испарились из её груди, оставив после себя только разъедающую изнутри боль. Зажав рукой рот, Анастасия медленно опустилась на колени и прижалась спиной к холодной стене. Её разрывали рыдания, слёзы мелким частым градом сыпались из её глаз. Она не помнила, сколько секунд, минут или часов прошло с тех пор, как её муж скрылся за дверью и она сидела на холодном полу. Анастасия попыталась успокоиться, чтобы вернуться в комнату и не напугать сыновей. Они были невозмутимы. Борис уже доделал домашнюю работу и сейчас помогал брату складывать из бумаги журавликов. Женщина опустилась на кровать, невидящими глазами пялясь на свои руки, сжимающие тетрадь. Недолго думая, он открыла её, и с форзаца на неё вывалился лист, весь мятый, перепачканный отпечатками от чернил, со строчками, написанными корявым быстрым почерком. Там было написано: Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма, За смолу кругового терпенья, за совестный дёготь труда. Как вода в новгородских колодцах должна быть черна и сладима, Чтобы в ней к Рождеству отразилась семью плавниками звезда. Сохрани мою речь, пронеси под носами ищеек натасканных, Мимо глазастых чинов при погонах и демонов в штатском, Сквозь обыски, ссылки, аресты и казни до станка типографского. Сохрани всё то, что только ты одна можешь сберечь, Пока ты есть, эту рукопись им не сжечь. Не возьмёт ни костёр, ни печь. Меня уже не сохранить – храни мою речь. Сохрани мою речь, расти её, как младшую дочь, Помоги ей, пожалуйста, всем, чем мама может помочь: Качай и пой по ночам беззвучно, Пока не утихнет плач и не пройдёт то, что её мучило. Сохрани от потопов, пожаров и времени. Деревом суждено стать не каждому семени, А только тому, которому повезёт с почвой, Как мне с тобой сильно-сильно очень-очень. И тебя, и меня переживём неразлучные мы. Каждый раз, поднимаясь, я брал твои крылья взаймы, Но сейчас улетаю без них. Бесконечный поцелуй на прощание. Сохранить мою речь обещай мне!

***

Валил мокрый снег. Хлопья медленно опускались на грязные тротуары, точно скользили вниз по стеклу. В переулке было немноголюдно и даже тихо, если бы не гул машин с Ленинского проспекта не звенел в ушах. Я шла по уже привычному мне маршруту, протоптанному за два месяца упорной работы. Маршрут от городской библиотеки или от научного центра до её дома я могла пройти с закрытыми глазами, и бесконечно радовалась с тех пор, как нам впервые удалось выйти на контакт с ней. Эта работа, я уже знала, была самым важным делом в моей жизни, настоящим подарком судьбы. Я оглянулась, услышав чьи-то радостные возгласы. Это были студенты, кричавшие о долгожданном сданном зачёте. Я невольно улыбнулась, вспоминая свои студенческие годы, горы конспектов, библиотечные запои, ежедневные походы на кафедру и мечты о большом будущем, и зашагала дальше, ловя ресницами мокрые снежинки. Вот и нужный подъезд, этаж, дверь. Каждый раз я благоговела перед встречами с ней. И вот я слышу вновь её шаги, тихий мягкий голос. - Машенька, ты? - Да, Анастасия Александровна! Двери открылись и я разглядела вновь её приятный лик: седые длинные волосы, убранные в высокий пучок, халат с вышитыми красными птицами, морщинистое лицо с добрыми-добрыми синими глазами, белые тёплые руки. Эта старушка с виду была хрупкой, но я знала, что именно эти хрустальные плечи могли держать на себе целый небосвод. - Я пойду поставлю чай. Проходи пока в гостиную. Её дом был таким уютным. Повсюду шкафы с книгами, картины, ковры. Однако в интерьере не было вычурности или перебора. Всё было обставлено со вкусом. Я уселась на бархатный тёмно-зелёный диван, укутанный вручную вышитой постилкой, вытащила из сумки диктофон, тетради, ручку, и принялась ждать её. Анастасия Александровна появилась в дверном проёме с подносом с чашечками, блюдцами, чайником и вазочкой с леденцами. - Так на чём мы остановились в прошлый раз, дорогая? – спросила она, ставя на стол около дивана поднос и устраиваясь в кресле напротив меня. В её руках тут же оказалась пряжа и спицы. Она говорила, что с возрастом ей всё труднее концентрироваться на своей памяти, и вязание отлично помогало ей как бы погрузиться в мысли и потоком пересказывать то, что всплывало в голове, в мельчайших подробностях. Маленькая хитрость, чтобы обманывать беспощадно несущееся время, которая очень помогала нам в работе. - Вы рассказывали про жизнь перед изданием первого сборника. - Да, точно. Какой всё-таки прекрасный возраст у вас сейчас: ум пытлив и свеж, силёнок много, бегаете на другой конец города и обратно и даже не вздохнёте, - она мурлыкающе засмеялась. - Это точно, Анастасия Александровна. - Первый сборник, говоришь… - протянула она задумчиво, отмеривая от клубка нить. – Да, я хорошо помню один вечер. Юра со мной часто советовался, я много где помогала ему с рифмами, строчками. Один раз даже почти полностью стихотворение написала. Коротенькое, простенькое, но Юра его очень хвалил. В тот вечер… Ночь, вернее, - она улыбнулась своим воспоминаниям. – Он опять засиделся допоздна. Юре как-то всегда легче работалось по ночам. Так вот, я тогда была беременна нашим Боренькой, срок приличный уже такой был… И Юра работал над вот этим стихотворением, - она внезапно встала, подошла к отдельному книжному шкафу, вынула оттуда старенький красный томик, раскрыла на нужной странице и протянул мне. – Вот это. Такой взъерошенный сидел, вдохновенный, там у нас на первой квартирке. Так увлёкся, что лампу уронил… - она продолжала вязать. Я спешно записывала тезисами, что она рассказывала. И так у нас убегали часы. Меня зовут Мария Течукова. Я филолог по образованию, и долгое время работала в отделе рукописей нашей государственной библиотеки, собирая по крупицам биографии писателей, восстанавливая архив их творчества. Тогда же я курировала написание биографии и издание полного собрания сочинений Юрия Вячеславовича Ладаева, великого поэта, репрессированного за контрреволюционную деятельность. И во многом собрать эту информацию нам помогла его жена, Анастасия Александровна Ладаева, сохранившая у себя все оставшиеся после него рукописи. До сих пор остаётся загадкой, как ей удалось удержать в секрете, да и ещё непосредственно возле себя, всю эту сокровищницу, спасти её от обысков, войн и времени. Анастасия Александровна скончалась в 1970 году, сохранив наследие своего мужа в целости и сохранности, сделав его достоянием нашей литературы.