травматические воспоминания

У Хуайсана дрожат руки. В груди болит и не верится, что это лишь сон — слишком ярко, слишком живо и слишком сильные эмоции он испытал. Он поднимается с постели, кое-как зажигает свечку. Комната кажется серой, нагоняющей еще больше тоски. На полках больше не стоят сборники стихов, а под полкой один-единственный веер. Хуайсану не впервые снится подобное. Еще во время Аннигиляции Солнца он просыпался с ужасом от увиденного: Минцзюэ погибал в бою от руки Вэнь Жоханя, Минцзюэ попадал в засаду или того хуже — его смертью становился Вэнь Сюй. Хуайсан садится за чайный столик вместе со свечкой. Как бы ему ни хотелось, он не может заставить себя пойти к Минцзюэ и рассказать обо всем, как когда-то давно. Минцзюэ сжег его вещи. Хуайсан обжег ладони, пытаясь их «спасти». Они наговорили друг другу кучу гадостей, и Хуайсана задело до слез. Это ведь его вещи, которые он любил и собирал не один год. Там тебе и стихи на редкие темы, и вееры с крайне сложными рисунками. А его рисовальные принадлежности! Как же Хуайсан привык к ним, более того — его руки привыкли к ним. Мысли о рисовании теперь вызывают покалывания под ребрами, а в голове каждый раз проносятся слова Минцзюэ: «И как только в Ордене Цинхэ Не могла появиться на свет такая бесполезная шваль!» Хуайсан закусывает губу. Пламя свечи вздрагивает с его шумным вздохом. «Бесполезная шваль» вцепилось в память как та птица в мышь. Он всегда прощает дагэ. Всегда. Но долго избегает. Иногда в нем борются страх и ненависть с попытками оправдать Минцзюэ. Он добр, он заботлив, но он так строг и жесток — его слова рубят что-то внутри Хуайсана, точно Ба Ся врагов. Хуайсан улыбается болезненно, щурясь. Для Минцзюэ весь его внутренний мир — нечисть, враг, ведь это Цинхэ Не. Здесь даже библиотека жутко пыльная, только более менее выглядит отдел с военными трактатами. Хуайсан пытался привести библиотеку в порядок, но Минцзюэ это не нравилось. «Займись полезным делом» Так сказал он, и Хуайсан чихнул. Весь пыльный, не получивший никакого поощрения за свой труд. Конечно он разочаровался. Горько было смотреть на Минцзюэ, который хотел, чтоб все было так, как он сказал, словно у него перед глазами была не только собственная картина мира, а и картина мира Хуайсана. В оправдание шли мысли: «Он привык заботиться обо мне, он привык, что у него есть только он сам и я. Он старается вдвойне — для себя, для меня» Вот только Хуайсан считал, что для него давно уже не нужно стараться. Хуайсан обводит взглядом тени, отбрасываемые светом свечи. Тот сон… Ему приснилось, что Минцзюэ умер от искажения ци, что только сожженными вещами не обошлось. И Хуайсан пытался до него докричаться, зажимая рану на руке и едва волоча за собой раненую ногу. «Дагэ! Дагэ! Это я! Опусти саблю, это я!» Плечи вздрагивают. Хуайсан морщится, вспоминая свои пронзительные крики. Да он в жизни с таким отчаянием не кричал, как во сне. Как относиться к таким снам? Прошлые сны Хуайсан пересказывал Минцзюэ, а тот относился к ним серьезно. Стоит пойти к нему днем, преодолев обиду, смешанную со злостью. Что же это, получается, сделать вид, что ничего не было? Не было обожженных ладоней и попыток Цзинь Гуанъяо вынудить его открыть дверь, чтобы нанести на руки снадобье? Его ладони в бинтах. Сжимать пальцы больно. Утром к нему должны были прийти, чтоб нанести мазь и сменить повязки. Когда Хуайсан открыл тогда дверь Цзинь Гуанъяо, тот долго говорил, что дагэ любит и заботится о нем, что не стоит держать на него зла, просто у него такой нрав. Хуайсан, находясь все еще в гневе, наговорил в придачу к уже сказанному лично Минцзюэ гадостей. Сердце колотилось так, что пульсировало в висках, щеки краснели, а взгляд оставался таким же разъяренным. «Ты даже не представляешь, как твои глаза сейчас похожи на глаза дагэ» — это сказал Цзинь Гуанъяо, и Хуайсана словно ледяной водой облили. Хуайсан дует на свечку. Она с трепетом гаснет. Утром. Утром состоится их разговор, как бы не бушевала обида внутри.

***

Минцзюэ делает вид, будто Хуайсан и не заходил к нему вовсе. Рассматривает какие-то свитки, пока за его плечом стоит помощник. Хуайсан кланяется, чувствуя как трещит его гордость. — Дагэ, — тихое обращение, но Минцзюэ хватает, чтоб взглянуть на него и кивком выпроводить помощника. — Надо же, так быстро вышел из покоев. А клялся, что не выйдешь еще неделю минимум, — Минцзюэ звучит оскорбительно. Губы Хуайсана вздрагивают в обиженной улыбке, он убирает руки за спину — сегодня у него особенно длинные и широкие рукава. Он не хочет, чтоб Минцзюэ видел бинты. — Дагэ все еще злится? — Нет, дагэ не любит пустых угроз, — хмыкает укоризненно под конец. «Как будто ты не рад, что я вышел», но вместо этого говорит: — Я бы не пришел, если бы у меня не было причины. «Ты это знаешь» — Чего тебе? Хуайсан делает несколько шагов к Минцзюэ и останавливается у возвышения трона. — Мне приснился сон. Минцзюэ поднимается с места, Хуайсану приходится отходить назад, ведь дагэ ступает на него. — Я снова умер? — заинтересованно спрашивает он. Хуайсан кивает: — И ранил меня саблей. Минцзюэ на время теряет суровое выражение лица, смотря на Хуайсана с жгучим — таким непонятным для младшего Не — осознанием. — Такого бы не могло произойти в жизни, — он мягко улыбается, — чтоб дагэ и ранил меня Ба Ся! Правда, дагэ? Минцзюэ сжимает кулаки, поглядывая Хуайсану за спину. Тот оборачивается, видя вошедших адептов. — Ступай, я зайду к тебе потом. Хуайсан кивает.

***

Хуайсану не по себе в своих покоях, но Минцзюэ сказал «зайду к тебе», поэтому он сидит за чайным столиком и борется с привычкой стучать по нему ногтями. Быть «без рук» все еще непривычно. Есть неудобно, пить чай неудобно — чаша горячая, к тому же тяжелая для ослабевших пальцев и ладоней. Об этом он, конечно, никому пока не говорил, убеждая утром юного помощника лекаря, что может держать предметы без проблем. Уж лучше лекарь передаст Минцзюэ это. Чувство стыда или вины у Минцзюэ вообще вещь страшная — он не пытается извиниться, он становится строже и говорит: «а вот головой думать нужно было», «ты сам решил это сделать, никто тебя не вынуждал», «научись терпеть последствия своих поступков». Это только первое, что пришло на ум, таких фраз было много и обычно Минцзюэ сам начинал на это обращать внимание. То есть в самом деле Хуайсан мог никак не упоминать о каком-либо повреждении (будь оно следствием тренировки, неправильно выполненных упражнений из-за лени или попыток нарочно повредить что-то, чтоб не тренироваться), а Минцзюэ ни с того ни с сего акцентировал на этом внимание. Иногда Хуайсан улыбался, выслушивая эти упреки — «дагэ волнуется, дагэ чувствует вину за это». Но ему не хочется слышать что-то подобное сейчас. Он и так обижен, вдобавок не уверен, что сможет выдержать порцию укоров в попытках отшутиться, беззаботно посмеиваясь. Минцзюэ заходит без стука. Хуайсан поднимает голову, внимательно рассматривая его. Руки Хуайсана сложены на столе, но под рукавами серебряной накидки. Минцзюэ садится напротив него. Глаза щурит, цепляясь взглядом за скрытые пальцы. — Говори. Хуайсан улыбается мягко, опуская голову. — Мне приснилось твое искажение ци. Ты был крайне зол. Убивал всех на своем пути, ранил меня и после этого упал замертво. Во сне я пожалел, что ты не убил меня, — Хуайсан жмет плечами, виновато морщась, словно не должен был говорить последние слова. — Почему? — Минцзюэ хмурится. Хуайсан закусывает губу. Пальцы под тонкой тканью шевелятся. — Я не видел жизни без тебя. Я ведь остался совсем один. Глава Ордена Цинхэ Не, которого дурачком назвать не поленится никто. — Сам виноват, — фыркает Минцзюэ, — что к тебе так относятся. — Мне не обидно, — отвечает Хуайсан, едва Минцзюэ заканчивает свою мысль, — но мне не хотелось бы оставлять стольких людей без надежды на достойную защиту. Минцзюэ отводит взгляд, сжимая крепко губы. — Но ведь это был только сон, — Хуайсан улыбается, обнажая зубы, звуча легко и непринужденно, — мой дагэ со мной. Людям не придется разочароваться. А ты будешь меня защищать и дальше. Минцзюэ же легкости Хуайсана не разделяет. Его глаза как будто темнеют, выражение в них становится тяжелым. — Так не будет всегда, когда до тебя дойдет? Я обещал тебе свою защиту, когда тебе было двенадцать лет, когда отец наш только погиб, и я стал главой Не. Но сколько тебе уже? Не стыдно до сих пор стоять за моей спиной, когда твои ровесники уже повоевать успели? Единственная твоя война — со мной, но и ее ты проваливаешь. Ты знаешь как безрассудно на войне скрывать серьезность своих ран, когда тебе предлагают помощь? Глупое, не приводящее ни к чему, кроме моего презрения геройство. Я встречал таких. Я вижу такого перед собой. Руки. Хуайсан сглатывает накопившуюся слюну. Скидывает накидку на пол и протягивает к Минцзюэ ладони. Хуайсан смотрит повержено, когда Минцзюэ прижимает пальцы к его запястьям, наклонившись совсем близко к бинтам. Чуть оттягивает сначала один бинт, затем второй. Он приближается, опираясь свободной рукой о стол и хватает Хуайсана за подбородок. — Сожми руку. Хочу посмотреть как все серьезно. Хуайсан кривит губы. Пальцы дрожат, глаза застилает блестящей пеленой. Минцзюэ отпускает его, садится нормально, вновь скрещивая руки на груди. — Ну и к чему твое молчание? Не хочешь слышать, что ты сам виноват? Так ты сам виноват. Каким только глупцом нужно быть, чтоб лезть в огонь. Принимай последствия. Выбери кого-то из слуг, кто станет кормить тебя. Хуайсан возвращает накидку на плечи. Хоть на что-то нужно отвлечься, чтоб не придавать словам дагэ смысла. — Сам ты глупец, — все же отвечает, кутаясь в накидку так, будто в покоях минусовая температура, — разве ты не полез бы в огонь за мной? Да ты бы из обрыва за мной бросился, дагэ, мы оба знаем, — Хуайсан издает смешок, облизывая губы, — я придавал этим вещам очень много значимости. Они были не только красивыми, с ними были связаны истории. Минцзюэ выгибает скептично бровь, кривя губы в давно знакомой холодной усмешке. — Ты приравниваешь себя, живого человека, к безделушкам? Ты еще глупее, чем казался мне раньше. — Дагэ, — Хуайсан качает головой, — я знаю, что ты чувствуешь себя виноватым, но покажи это нормально, а не оскорбляй меня! Минцзюэ отталкивается ладонью от пола, поднимаясь. — Разве у нас хоть что-то когда-то было нормально? С чего вдруг сейчас что-то менять? — Может, — Хуайсан сильно закусывает губу, сжимая кулаки, — стоит начать? — боль расходится пульсацией, слезы смаргиваются. Минцзюэ хмыкает глумливо. — Мы закончили, когда ты снова опозорил и меня, и себя тем… — Минцзюэ врезается взглядом в болезненное выражение на лице Хуайсана, — разожми руки! — угрожающе шагает к Хуайсану, хватает за предплечье и тащит вверх, заставляя подняться на ноги. — Чем? Продолжай говорить. Минцзюэ почти рычит, срывая с Хуайсана верхнюю одежду. Хуайсана дергает из стороны в сторону вслед нервным движениям Минцзюэ, пока накидка не оказывается отброшенной к двери. — Бестолочь, разжимай руки! — Чем, дагэ? Чем! Минцзюэ сжимает пальцы на щеках Хуайсана, смотря ему в глаза почти яростно. — Поцелуем. Хуайсан поднимает руки вверх, показывая ладони. — Ты сразу понял, что это не проявление родственной любви, потому что сам прежде всего думал о другой. Минцзюэ бросается к двери. Хуайсан оседает снова на пол, закрывая лицо поврежденными руками. Через несколько минут в дверь постучит лекарь. Это Хуайсан предугадывает без проблем.

***

Он не думал о правильности. Он видел брата: живого, вернувшегося с победой, с ранами, с травмами, но ступавшего все также твердо, держащегося так, чтоб другие раненые брали с него пример. А они брали. Они искренне восхищались выдержкой Не Минцзюэ. Хуайсану хотелось смеяться. Хотелось с радостными возгласами обхватить шею Минцзюэ и долго-долго обнимать, глотая слезы. Нет, он не сомневался в том, что дагэ вернется. Дагэ ведь обещал, а он человек слова. Хуайсан сдержанно кивнул Минцзюэ, улыбаясь. Минцзюэ кивнул ему в ответ. У них будет время потом. Но «потом» Хуайсан испортил. Первым делом он обнял, вынуждая Минцзюэ наклониться и обхватить за талию. Разница в росте чувствовалась остро, когда дело доходило до объятий — они делали это крайне редко, поэтому неуклюже, а чувствовалось неловко. Хуайсан сморгнул слезы, шмыгнул носом, потираясь об подбородок Минцзюэ макушкой. Минцзюэ погладил его по спине, остановив руку между лопаток, несколько раз хлопнул. — Я так рад, что ты вернулся. Дагэ, ты не представляешь, как я рад. — Не представляю, — хмыкнул одобрительно Минцзюэ, — но вижу. А-Сан. «А-Сан!» Хуайсан вздрогнул, вжал ладонь в грудь Минцзюэ, немного отстраняясь. Минцзюэ смотрел в глаза тоже радостно — Хуайсан давно не видел в них такого тепла. Он подался вперед, сжав в пальцах одежды на груди дагэ. Он припал к его губам, целуя сухо и с закрытыми глазами. Минцзюэ мгновенно отстранился, рукавом вытирая рот. Хуайсан пугливо прижал руки к себе, смотря широко раскрытыми глазами — зрачок заполнял большую часть радужки. — Совсем из ума выжил?! — Дагэ, я… Я всего лишь… — Пошел прочь. — Но, дагэ! Хуайсан пустил слезу, умоляюще протянув руку к Минцзюэ. — Мы уже обсуждали это. Давай не будем снова обсуждать то, почему это мерзко. Минцзюэ оскалился, грозно подходя к Хуайсану. — Я всего лишь рад тебя видеть! Я поцеловал родного брата, а не обычного мужчину. Минцзюэ остановился. Хуайсан заметил в его глазах замешательство, но его быстро вытеснил холодный прищур. И все же Хуайсан, убедившись в каком направлении идти, продолжил: — Ты мой дагэ. Я просто хочу показать, как сильно соскучился по тебе, как мать целует своего ребенка. Разве в этом ты тоже видишь «мерзкий» скрытый смысл? — Хорошо, впредь не делай так. Я не люблю таких проявлений родственной любви. Ограничимся объятиями, — Брови Минцзюэ хмуро надломилось. «Беспрерывная» радость от встречи продлилась недолго.

***

Запах мази отвращает. Хуайсан смотрит на свои ладони, желая скорее излечиться. Он такой беспомощный, больше, чем обычно притворяется. — Молодой господин Не, вам стоило с самого начала сказать моему ученику, что все так серьезно. Он молод и неопытен, вот и поверил вам на слово. Хуайсан сдержанно кивает: — Благодарю вас, — давит из себя улыбку, — но тогда все правда было не так серьезно. Ваш ученик ни в чем не виноват. Лекарь окидывает Хуайсана неверящим взглядом, но не возражает. Он уходит, а к Хуайсану через время приходит юноша — представляется Бао Хэ, говорит, что его прислал Не Минцзюэ. Хуайсану и грустно, и приятно. Минцзюэ продолжает заботиться. Хуайсан с юношей за плечом идет в библиотеку. Бао Хэ берет выбранные книги, относит к столу. Хуайсан пытается так отвлечься — чтение всегда ему помогает на время оставить тревоги. Бао Хэ послушно ждет неподалеку, пока Хуайсан не обращает на него внимания: — Ты можешь тоже что-то почитать. — Да, молодой господин Не, — и Хуайсану становится спокойнее. А вот за обедом ему неуютно. Он, конечно, слышал, что некоторых господ кормят слуги, но предпочитал есть самостоятельно. Это его даже оскорбляет. Время от времени он пытается сжать пальцы, не получая ничего кроме вспышки боли. На лице Бао Хэ ни одной эмоции. Он так холоден и послушен, что у Хуайсана возникает к нему интерес. Кто он и откуда? Почему именно его выбрал Минцзюэ? Тем не менее, они не беседуют, продолжая придерживаться отношений господин-прислуга по желанию Хуайсана. Хуайсан не съедает много, потому что непривычно и аппетит мигом исчезает. Правда Бао Хэ хмурится, словно хочет возразить. Хуайсан действительно ждет, что он что-то скажет, но он молча убирает еду. Самое неприятное — водные процедуры. Хуайсан смотрит на Бао Хэ и мнется, в конце концов качая головой. — Я сам, сам. — Как вы это сделаете без рук? Хуайсан кривится, сбрасывая на пол накидку. Бао Хэ сразу подбирает ее и аккуратно складывает. Хуайсан тычет в пояс пальцами, надеясь снять, но только разочарованно вздыхает, когда Бао Хэ отводит его запястья в стороны. Так плохо Хуайсану не было давно. Он не любил унижаться и показываться кому-то обнаженным — одно всегда имело связь с другим, корнями уходя в прошлое. — Постой. Позови дагэ. Бао Хэ изгибает удивленно бровь, разворачиваясь к двери. Хуайсан, как может, обхватывает себя, имитируя объятия. Он не выдержит, если кто-то из слуг увидит его без одежд или прикоснется к телу. От одной мысли об этом по телу расходится дрожь, а глотать слюну становится сложнее. Хуайсан садится рядом с парующей водой в бочке. Он смотрит на нее скучающе, пока по коридору не раздаются шаги. Его шаги. Хуайсан поднимается, стягивая наполовину снятый пояс — удивительно, как он не упал раньше. Минцзюэ входит один. Хуайсан приветливо ему улыбается. — Дагэ. — Чего тебе? — Ты так груб, дагэ, — Хуайсан вздыхает. — Ну а эти твои слова к чему? — Дагэ, я не хочу мыться в присутствии Бао Хэ. — Тебе прислать служанку? Хуайсан закусывает губу, подходя к Минцзюэ. Кровь бьется об виски, неприятно пульсируя. — Я не хочу, чтоб меня видели чужие люди. Пожалуйста, помоги своему диди. — Предлагаешь мне помочь тебе помыться? Хуайсан опускает голову. Минцзюэ подходит ближе и тянется к вороту рубашки. — Снимай давай. Лицо Хуайсана озаряет улыбка. Он помогает раздевать себя как может. Минцзюэ медленно тянет рубашку вверх, аккуратно вынимая руки Хуайсана из рукавов. У Хуайсана сердце бьется в разы быстрее, а уши, скрыты волосами, краснеют, когда Минцзюэ берется за нижние штаны, спуская их. Он садится на колено, Хуайсан переступает с ноги на ногу, выбираясь из штанин. Минцзюэ кивает в сторону бочки и придерживает Хуайсана за предплечье, когда он переступает через кадку. Старший Не берется за свой пояс, сбрасывает верхнее ханьфу, чтоб не забрызгать, после чего склоняется над Хуайсаном, прикасаясь к его волосам. Хуайсан прижимает колени к груди, сутуля плечи. Все это кажется таким странным, ведь еще недавно и в словах, и в жестах Минцзюэ прослеживалась агрессия. Теперь же Хуайсан замечает бережность. И все же… Да, Минцзюэ — самый родной человек, но даже перед ним быть обнаженным трудно. Хуайсан громко тянет воздух, когда Минцзюэ силой расправляет ему плечи. — Ровно сиди, — ворчит под нос, — чего так зажимаешься? Иногда мне правда кажется, что у меня сестра, а не брат. — Дагэ, — Хуайсан вздыхает, устраивая руки на краях кадки, — не все такие, как ты. Мне лично неприятно, когда я без одежды перед кем-то. — Я не кто-то, — Минцзюэ закатывает глаза, проводит пальцами по спине Хуайсана, от чего тот хмурится и бросает на него взгляд через плечо. — Ты прав. Хорошо, — Хуайсан вытягивает немного ноги. Дается это с трудом, сразу же возникает желание вернуться в комфортную позу. Минцзюэ никак это не комментирует. Он берет кувшин и набирает воды из бочки, чтоб вылить эту воду на голову Хуайсана. Хуайсан прикрывает глаза. Он обязательно поблагодарит его не единожды за помощь. Еще он надеется, что Минцзюэ согласится помочь в следующий раз. Вот только Хуайсану становится не по себе, когда с волосами-плечами покончено, и Минцзюэ садится сбоку от него, а не остается за спиной. — Дагэ, я… Я и сам отмокну. Правда. Не нужно. Ты уже помог достаточно. — Как скажешь. Минцзюэ не сдвигается с места, скрещивая руки. Хуайсан выгибает вопросительно брови, чуть прикрыв рот. — Давай, я посмотрю как ты помоешься. Мне тебя еще обтирать. Хуайсан выдыхает и неловко потирает ляжки друг об друга. Минцзюэ цокает языком, запуская руку в воду меж его бедер. — Дагэ… — Я с шести лет дагэ. Что? Ноги разожми. Я ничего такого с тобой не делаю, о чем бы ты там не думал. Хуайсан, на удивление Минцзюэ, слушается, разводя ноги немного в стороны. — Это странно. И ни о чем таком я не думаю. Это ты думаешь и проецируешь все на меня. Минцзюэ молча поднимается, вытирая руку об одежду. Хуайсана бьет тревожной дрожью. Нужно было промолчать! — Раз я такой по твоему мнению, то правда сам заканчивай. Подыщи себе того, кто будет помогать тебе в следующий раз, потому что я больше не стану.