К барьеру

      Утро было холодное. Промозглое. Слякотное. Всю ночь дождь лил, не переставая, и вместо того, чтобы озариться рассветом, уставшее от рыданий небо давило на голову тяжёлым серым пластом и камнем ложилось на плечи, которыми Антон Андреевич Шастун, молодой корнет лейб-гвардии Гусарского полка, мёрзнуще поводил от пронизывающего ветра, но стойко не двигался с места, с прищуром всматриваясь в глубину затянутой туманом тропы.       Одновременно желая и не желая увидеть там лошадей.       Никогда и ни за что бы он не подумал, что окажется здесь не по доброму желанию души, а в таких режущих её по живому обстоятельствах — но оказался, и он бы посмеялся над злой шуткой судьбы, но она уже рассмеялась ему в лицо первой. Пожалуй, один очень близкий его знакомый многое бы дал, чтобы подобная история прежде родилась в его голове, но не родился ещё ни один автор, который был бы остроумнее Фортуны, а потому лучшие сюжеты неизменно принадлежали её перу, но никак не человеческому, как бы несчастные в поисках вдохновения не призывали муз.       А кто такой Антон, чтобы противиться судьбе? Как и любой другой человек приземлённый, он этого никогда не мог, но, даже если бы в его воле было повернуть время вспять, изменить хотя бы одно решение и тем самым выбрать для себя совершенно другой исход, он бы не стал.       Ведь всё-таки иронично и очень даже ловко всё вышло, нельзя не признать.       Антон усмехнулся утренней тишине, но, как не высохли на траве слёзы дождливой ночи, так не исчезло с уголков губ ощущение противной щипающей горечи.       — Идёт тринадцатая минута с назначенного часа, — вынув из кармана часы на серебряной цепочке, доложил Позов и осторожно сжал плечо Антона ладонью. — Мы напрасно тратим время. Вряд ли они приедут.       — Приедут, — не оборачиваясь, не отводя пристального взгляда от дороги, ответил Антон. — Он принял вызов.       — Его могли отговорить, или же он сам струсил…       — Струсил? — Антон усмехнулся снова. Даже слышать такое ему, уверенному в этом человеке больше, чем в себе самом, было смешно. — Он приехал бы, даже если бы умер в дороге.       — Как знаете, друг мой, — Дмитрий пожал плечами и поправил очки, кинув мимолётный взгляд туда, где задерживался взгляд Антона уже так долго, но не с ожиданием чего-то неминуемого и судьбоносного, как было то в его зелёных глазах, а с равнодушием и только едва-едва пробивающейся тенью надежды, что никто так и не появится на виду. — Но осталось две минуты и даже меньше, и я должен буду увезти вас отсюда ввиду уклона противника.       — Значит, он приедет ровно за пару секунд до истечения времени опоздания, — не колебнулся Антон.       — Вы так думаете?       — Я знаю.       Шумное дыхание и редкое фырканье их собственных лошадей, плеск воды в бегущем течении мелкой реки, порывы ветра, затерявшиеся в верхушках потемневшего, полуобнажённого леса, шелест мокрой травы под ногами Позова и даже, наконец, движение стрелок в его карманных часах — всё, казалось, достигло того абсолютного предела громкости, что в собравшемся шуме Антон различал каждый отдельный звук, но вместе с этим был оглушён звенящей тишиной. У него не было даже мысли, что он не приедет, но тень сомнения уже забралась внутрь и постепенно начала пожирать изнутри, чем скорее цифры приближались к тому, чтобы отмерить пятнадцать минут — узаконенную дуэльным кодексом точку невозврата, после которой опоздание противника не прощалось, а сам он, не явившийся вовремя, считался уклонившимся и, следовательно, обесчещенным.       Но этого произойти не могло. Ни в одном из всех возможных исходов. Потому что Антон то ли к сожалению, то ли к счастью своему знал, какую ценность имело для того, кого он ждал, каждое сказанное слово, как знал и то, что, если было оно дано, то будет исполнено, что бы ни случилось. Даже если бы мир обрушился, загорелся огнём или захлебнулся водой — но обязательно. Непременно.       Дмитрий вздохнул и развернулся, направляясь к оставленным поодаль лошадям. У Антона не было ни часов, ни даже возможности на них посмотреть, потому что взгляд его не отрывался от тропы, вьющейся между тёмными стволами деревьев и задёрнутой у земли занавесью тумана, но в груди его молодое горячее сердце вместе с ударами трепетно отсчитывало секунды.       Тридцать. Двадцать. Десять. Пять.       Из древесной глубины послышался стук копыт. Из самых лёгких вырвался судорожный дрожащий вздох — он никогда не ошибался, а Антон никогда не ошибался в нём.       — Вам стоило бы знать, что вы прибыли сюда без одной секунды окончательно опоздавшими, — холодно декламировал Позов, выходя навстречу приехавшим со сложенными на груди руками.       Антон молча смотрел на наездника, разрумянившегося от быстрой езды, но сохранявшего спокойное выражение красивого лица. Конь его, подобным спокойствием не отличавшийся, бил мёрзлую землю копытом и фыркал, но наездник искусно придержал его за уздцы аккурат в полуметре от Антона и Дмитрия и весело взглянул на Позова сверху вниз — это превосходство, помимо прочего, очевидно, доставляло ему особое удовольствие.       — Уважаю вашу дотошность к мельчайшим единицам, Дмитрий Темурович, и всё-таки мы прибыли. Не откажитесь принять, — лукаво улыбнулся он и спешился с коня. Следом подъехавший секундант, в лице которого серьёзности и опаски было заметно больше, чем у самого дуэлянта, опустился на землю одним мгновением позже.       — Прошу простить за опоздание, господа, обстоятельства от нас не зависели, — мужчина протянул ладонь Позову, и они пожали руки.       Руки господина дуэлянта же были заняты тем, что он заинтересованно по очереди поправлял на запястьях обшлага. И в этом мимолётном жесте внимания к деталям, в этой лисьей ухмылке, в этой манере держать себя с величием и насмешливой простотой одновременно Антон узнал его сразу, как узнал бы из тысячи, из миллиона — его, Арсения.       Своего Арсения. Своего дуэлянта.       — Сергей Борисович Матвиенко, — поприветствовав Дмитрия, секундант с собранными в кичку волосами протянул руку и Антону. По внешности этот мужчина не был похож на тех петербуржцев, статных и галантных обожателей дам, из которых состоял едва ли не весь высший свет, где Арсений был рождён.       Но имя показалось Антону знакомым, а черты лица, не отличавшие изящностью, зато живостью и честностью, — приятными. Он пожал протянутую руку и в знак расположения к знакомству учтиво качнул головой — Сергей Борисович поклонился ею чуть ниже.       — Vous me surprenez, Serge, — Арсений вскинул бровь и иронически приложил руку к сердцу в фальшивом восторге. — Je ne savais pas que vous étiez un gentleman.       — Потрудитесь умолкнуть, — фыркнул в ответ Сергей, закончивший с приветственными любезностями, и, проходя мимо Арсения Сергеевича к коням, едва задел его плечом и кинул нечитаемый, однако же насыщенный чем-то глубинным взгляд, прежде чем взять коней и увести подальше, в сторону — туда, где уже стояли жеребцы Антона и Дмитрия.       Позов направился за ним, чтобы наедине обсудить оставшиеся вопросы, отмерить дистанцию и обозначить барьеры, и Антон, проводив их взглядом, вернулся к лицу Арсения. В каждой черте его, от изгиба бровей до уголков губ, отчётливо читалась постоянно сопровождающая его насмешливость, но всё-таки по отношению к Антону она была особенной, не похожей на ту, с которой смотрел он на светское общество, частью которого при этом являлся.       Любой, кто увидел бы его впервые, ни за что бы не сказал, что взгляд этот принадлежал человеку, вызванному на дуэль, стоящему прямо перед тем, чью честь он оскорбил. Не из-за превосходства, которое он распылял играючи, не из-за спокойной уверенности, не из-за скучающей манерности — немало кавалеров имело в арсенале своём подобные способности, и выдержка некоторых таких дуэлянтов стоила того, чтобы посвящать им баллады, но нет, всё не об этом.       Глаза Арсения светились, и Антон видел, казалось, только их. Мрачное осеннее утро, спрятавшееся за выжатыми тряпками туч, не желало проясняться и добавляло намечающейся дуэли уныло скорбящий пейзаж, а глаза Арсения, едва ли не прозрачные в ледяном голубом цвете, светились так, как не могли светиться глаза того, кто приехал с одной-единственной целью ранить или позволить ранить себя.       Трепет. Чувственный трепет виделся Антону в них и отзывался в собственной грудной клетке, ведь до злосчастного вчерашнего вечера они не виделись так давно и, пожалуй, соскучились. Только вот по кому или всего лишь по чему? Слишком большая разница.       — Что же вы, Антон Андреевич? Волнуетесь? — закончив с обшлагами, Арсений принялся наглаживать пальцы перчаток, то ли заставляя ткань прилегать плотнее к коже, то ли просто желая занять руки. Обычно этой дурной привычкой теребить их страдал Антон, и эта деталь показалась ему столь же смешной, сколь и печалящей.       Сам он одной рукой придерживал ментик, наброшенный на одно плечо, а свободную усилиями воли старался не сжать в кулак. Ладони в перчатках намокали от нервного пота. Волновался ли он?       Глупый вопрос.       — Я думаю, Арсений Сергеевич, что волноваться стоило бы вам, — так и не ответив напрямую из упрямства и глупой гордости, вскинул подбородок Антон. Арсений, конечно, и без того всё знал.       — Отчего же?       — Не боитесь вы, что это утро может быть вашим последним?       Антон боялся такого чужого исхода гораздо сильнее. Арсений лишь усмехнулся.       — С некоторого времени, мой друг, — Попов подчеркнул обращение многозначным изменением тона, не теряя усмешки в уголках губ, и, чуть потянув паузу, продолжил: — Я предпочитаю брать от жизни всё, что хотел и мог бы, потому что, как очень верно вы подметили, каждое утро действительно может стать последним. Сегодня я выбрал явиться к вам, так чего мне бояться? Своего решения? Я осознанно его принял, и мне, право, крайне интересно теперь, чем всё закончится.       Арсений и раньше как-то делился с ним одной простой истиной, которая Антона, до встречи с ним за весомым военным опытом всего-навсего мальчишку в мундире, остававшегося в своей наивности иногда на несколько лет глупее и младше себя же самого, тогда поразила поданной с лёгкой руки очевидностью острой точности: «Боишься — не делай, делаешь — не бойся». Но раскрыть её по-новому Антону довелось лишь теперь, когда оставалось только оглядываться назад и за портретом внешним с детским восторгом любоваться портретом внутренним человека, стоящего перед глазами.       В этот момент и во все те, когда рядом он не был, но так сильно был нужен. Антон до пресловутого неискренне улыбнулся и цокнул:       — В высшей степени разделяю ваш интерес, сударь.       Арсений усмехнулся, потом проронил короткий смешок, ещё один, будто не сдержавшись, и так постепенно разразился звенящим хрустальным смехом, который ранее слышать не доводилось в целом мире никому. Он смеялся, запрокинув голову, щурился и лёгкими движениями поднесённых к лицу рук смахивал подступившие к глазам слёзы, и было в этом смехе что-то в равной степени демоническое и жертвенное, саркастическое и несчастное. Антон прекрасно понимал, что породило в Арсении этот нетипичный для него откровенный хохот, и наблюдал за ним, не смея влезать, поджав губы.       А вот подошедшие на шум Сергей и Дмитрий непонимающе и подозрительно глядели на них обоих, хотя больше, конечно же, на Арсения, силясь угадать, что произошло. Однако оказались достаточно умными для того, чтобы не влезать тоже и молчаливо дождаться успокоения — за это Антон был благодарен секундантам, чья роль ограничивалась ответственностью только поверхностно, без вникания в детали того, какая дуэль должна была произойти на самом деле.       Не на жизнь, а на её смысл.       — Итак, господа, — когда Арсений, наконец, умолк, и от мимолётного истерического припадка остался только след в изгибе сомкнутых губ, громко и чётко призвал к вниманию Дмитрий. Сергей стоял рядом с ним, держа в руках резной деревянный футляр пока ещё закрытым. — Перед тем, как вы решите сразиться, я обязан призвать вас к голосу разума: согласны ли вы отказаться от дуэли и решить ваш конфликт мирным путём, без применения оружия и проливания крови?       Арсений молчал, но смотрел на Антона в упор, и в глазах его была уже не предвкушающая искра встречи — что-то гораздо холоднее и острее, режущее льдистыми игольчатыми краями по живому.       «Это зависит только от тебя», — говорил его взгляд.       «Будешь ли ты умнее?», — игрался, задевая раскалённо натянутые струны души.       «Решайся», — проникал в самое нутро.       Антону потребовалось немало усилий, чтобы сглотнуть застрявший в горле ком.       Он знал, что только он мог нарушить тишину — будучи оскорблённой стороной, он имел право предложить перемирие, выдвинуть условия, при которых его честь, запятнанная нахально смелым чужим высказыванием, была бы восстановлена, но что ему нужно было от Арсения? Правду об этом, бьющуюся запертой птицей в глубине души, сказать он не мог и самому себе, не то что вслух в качестве требования. И всё же — Антон не хотел дуэли.       Даже в тот самый момент, когда он, бросив перчатку к чужим ногам, судорожным голосом, который окружающие приняли за дрожащий гнев, попросил удовлетворить его желание стреляться за собственные честь и достоинство — не хотел. Одному чёрту известно было, кому это было нужно, но точно не им двоим.       Именно поэтому Антон бросил, а Арсений принял вызов.       — Я готов простить вас, граф, — голос его снова предательски задрожал, но не от страха, а от переизбытка чувств, и Антон, прочищая горло, заранее выдавил из него сухой кашель и скребущий хрип, чтобы не страдать ими позже, — если вы немедленно откажетесь от своих слов и признаете их клеветой.       Арсений медленно сделал шаг навстречу Антону, и расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. Ничего и никого, кроме него, Антон в эту секунду не видел, потому что следил за каждой тенью, которая могла бы на долю мгновения пробежать по чужому лицу, но и здесь Арсений его переиграл: ему достаточно было просто смотреть, чтобы холодной дрожью пронзало кожу, проникало в самое нутро.       Нечистая сила. Порочное желание. Вдох — выдох.       — Вы знаете, я много чего говорю, особенно когда нахожусь в компании приятных собеседников, — в каждом слове его, в каждой ноте вкрадчивого вежливого голоса патокой тянулась, обвивая горло верёвкой, обманчивая аккуратность, и Антон знал, что она, чем бы ни казалась, в существе своём была духотой перед началом грома. — Так позвольте же мне уточнить, что именно вчера так задело вашу честь? Неужто то, что я сказал, что вы, храбрый офицер, стали до жалости слабы? Что мне так печально оттого, что вы можете лихо скакать на коне под летящими пулями, защищая Отечество от врагов, но не способны сказать «Нет» тем милейшим господам и дамам, которые вьются вокруг вас со сладостными любовными речами, лишь бы протолкнуть через вас куда повыше своих protégé или заиметь себе кусок вашего состояния? И разве обидела вас моя уверенность в том, что ваша дражайшая невеста, Irène, прекрасно будет смотреться в вашем доме только в том случае, если вы решили собирать фарфоровых кукол? Правда, я не замечал никогда в вас подобного пристрастия, и потому совсем не удивился, что вы нисколько её не любите, а женитесь лишь потому, что она с правильными манерами и из правильной семьи, и брак ваш будет правильным, потому что тогда вас правильным взглядом одарит правильное общество, ну а что касается счастья — с такой красавицей не убудет, правда же, и Бог тогда с ним, с этим счастьем? Эти ли мои слова вы припомнили?       Дмитрий покраснел и шумно выдохнул, Сергей ухватил своего вошедшего во вкус друга за локоть, но всего этого Антон не видел: его взгляд, по ходу речи Арсения становившийся всё более и более диким, но не в злости, а в отчаянном сумасшествии, метался по чужим глазам, бросающим насмешливо холодный вызов теперь, когда он лицом к лицу, открыто и смело повторил ещё раз всё то, о чём Антону страшно было даже подумать.       Каждое слово ложилось на руки и ноги железными кандалами, удушающей петлёй сжималось вокруг шеи, до хруста костей сдавливало грудную клетку. Каждое слово — и Арсению не потребовалось оружия, чтобы выстрелить, и он подлейшим, коварнейшим образом сделал это без предупреждения. Голова Антона кипела болью, но ещё сильнее кипела израненная незаживающая душа, вырванная из тела, с размаху брошенная наземь и затоптанная, побитая, исколотая.       Антон, повидавший и такие битвы, где трава чернела от крови, а загнанные лошади спотыкались о грудами лежащие мёртвые тела, чувствовал себя изодранной в клочья жертвой, которой судьба даровала самую тяжёлую смерть: разрываться от боли внутри, но не иметь возможности даже заскулить, и медленно, мучительно умирать, оставаясь поломанным телом на роковом поле дольше, чем были там живые. Арсений был в этой картине победившим противником, гордо объезжающим завоёванное и собирающим трофеи, и страдания изодранного в клочья врага, доживающего последние, жестоко бесконечные минуты, могли вызвать у него лишь снисходительную улыбку.       Антон лежал у его ног, уже поверженный, и спрашивал срывающимся хрипом: «За что ты со мной так?». Антон смотрел на Арсения и молчал: лицо его было бледно, а губы были плотно сомкнуты, потому что ему не хотелось выдавать, насколько они дрожали в желании ответить при полном отсутствии в голове слов.       — Вы можете не согласиться со мной, Антон Андреевич, но всё сказанное мной, помимо того, что озвучено было что сегодня, что вчера в трезвом рассудке, — единственно возможная правда, и я хочу прежде всего перед самим собой оставаться человеком честным, поэтому не могу удовлетворить ваших требований.       Арсений был спокоен. Ничто не дрогнуло, не шелохнулось на лице его. Он только, слегка склонив голову набок, с прищуром наблюдал за Антоном, не обращая ни малейшего внимания на Сергея, который то и дело, стараясь сделать это незаметно, дёргал его за локоть. Просил ли он так остановиться? Согласиться на выдвинутые условия? Просто хотел отвлечь? Ни для Арсения, ни для, тем более Антона, мотивы этого низкорослого мужчины не были важны.       Их дуэль уже началась. Дуэль взглядов. Дуэль взглядов на жизнь.       — В таком случае, я вынужден с вами сразиться, — глухо произнёс Антон.       — Прошу, — Арсений в изящном жесте взмахнул рукой и кивнул.       Снова воцарилась тишина. Воздух прогорк и насквозь пропитался дымом одной тлеющей и одной несгораемой гордости. Этим серым туманным утром в низине у реки стояли, выжигая друг друга встречными взглядами, два неразрывно связанных человека, и с такого расстояния, какое было между ними, промахнуться было практически невозможно — и отнюдь не пулей.       — Итак, — первым отмер Позов: он неловко прокашлялся, постучал по груди кулаком и поднял выше подбородок, чтобы придать себе безвозвратно потерянную на время разговора дуэлянтов важность. — Ваши решения услышаны, теперь ни один из вас не может отказаться и должен стать для другого достойным и честным противником. Как было обговорено ранее, дуэль состоится на пистолетах, по одному выстрелу, в пятнадцать шагов между барьерами и начиная с семи от каждого из них.       Он указал рукой, и чуть глубже к роще, в противоположной стороне от привязанных рядом с рекою коней, Антон увидел на пожухлой сырой траве лежащие на расстоянии две тёмные обломанные ветви — единственное, что выдавало в общем унылом пейзаже место дуэли.       Как сумбурно и жалко.       Сергей распахнул узорчатую крышку тёмного дубового короба. Изнутри он был отделан винного цвета тканью, и в подкладных углублениях покоились два одинаковых до мельчайшей детали однозарядных пистолета.       — Господа, прошу взять оружие и встать к барьерам, — Матвиенко старался сохранять официозность, но в голосе его явно прослеживалась тревожность, за что Арсений кинул на него неодобрительный взгляд — и это была едва ли не единственная эмоция, которую он не стал скрывать за выверенной манерой.       Антон взял оружие в руки, и ощущаемая тяжесть в ладонях придала не то уверенности, не то равнодушия — мурашки остановили бег, и Антон, выпрямив плечи и перехватив пистолет поудобнее, раскидистым шагом без спешки и остановок дошёл до назначенного ему места. Арсений остановился напротив, теперь значительно дальше, чем был: Антон уже не мог рассмотреть полутона движения мягких ресниц и самых мелких родинок на щеках, и эта мысль подавляла собой другую, о том, что осталось так ничтожно мало времени, но и оно ускользало из рук и пеплом осыпалось под ноги. Надо же.       Не вернуть. Не простить. Не обнять.       Не думать больше.       Антон оглядывался вокруг себя, будто в последний раз хотел увидеть лоно природы, хотя внутри у него не было назревающего чувства скорой смерти — совсем другие чувства одолевали его, которым не было названия, как и оправдания и прощения тоже не было. Он чувствовал взгляд Арсения на себе, скользящий плавно и ненавязчиво, но пронзающий пристально, и всё же не пересекался с ним, потому что знал, что оторваться снова будет уже не в состоянии. Хотя плохо ли это? Ведь это такая трусость — стреляться с закрытыми глазами.       Впрочем, ещё рано.       — Для случая, если каждый из вас дойдёт до барьера, не выстрелив по пути, нам следует кинуть жребий и определить, кто будет стрелять первым, — остановившись в отдалении от дуэльной прямой, но в равном расстоянии от каждого дуэлянта, напомнил Дмитрий и достал монету из кармана.       — Разрешите занять орла? — Арсению разрешение было не нужно, но, как и всегда, очевидно, удовольствие ему доставляло обращаться к Антону напрямую, а в нынешних обстоятельствах, возможно, всё-таки хоть немного оттянуть неминуемое.       — Вы птица вольная, Арсений Сергеевич, кому как не вам, — бросил Антон, со спокойной уверенностью вкладывая в эти слова одно из самых болезненных воспоминаний. Арсений это понял сразу — впервые за сегодня Антону удалось смутить его в ответ, но победа в этой битве была настолько мала, что нечего было и ставить на целую войну.       Серебряная монета полетела вверх и почти тут же опустилась обратно на руку Дмитрия — Сергей, от любопытства забывая манеры, почти вплотную прижался к нему, чтобы тотчас же увидеть, и, когда Позов поднял ладонь, чуть ли не вскрикнул, но быстро прижал ко рту кулак.       — Арсений, — прошептал Матвиенко, но слышно было только неразборчивое бормотание.       — Орёл, — громко и чётко провозгласил Дмитрий.       Что-то внутри Антона ухнуло в ноги. От страха? От облегчения? От тревоги? Правила подвижной дуэли гласили, что каждый дуэлянт, преодолевая расстояние до барьера, мог идти с какой угодно скоростью и выстрелить в какой угодно момент, и только по достижению отметки должен был соблюдать порядок очереди. Антон всё ещё обладал правом спокойно выстрелить первым.       Но ему ведь тоже выпал этот орёл. Птица гордая, высокая, хищная и, к его сожалению и к своему счастью, перелётная.       — Прошу каждого из вас развернуться и сделать ровно семь шагов от своих барьеров. Дуэль начнётся по моей команде.       Антон посмотрел на Дмитрия и отметил, что он, при внешней невозмутимости, всё-таки выглядел бледнее, чем обычно, и на строгом лице его при взгляде на дуэлянтов появлялось хмурое выражение, какое Антон знал по докторской профессии секунданта: таким был Позов, когда брался за лечение сложного больного, с огромным трудом выискивал корень зла и пребывал в тяжёлом неведении, сумеет ли человека спасти и должен ли давать ему надежду на жизнь, если она не будет оправдана.       Конечно, за годы работы Дмитрий научился равнодушию, научился принимать, не колеблясь, те смерти, наступление которых ему неподвластно было остановить, но каменная его выдержка, какой бы крепкой ни была, с приближением дуэли снова заходилась нитями мелких трещин, и серое, как небо над головой, лицо давнего друга было последним, что видел Антон, прежде чем по-армейски повернуться и отмерить семь шагов от положенной границы.       Остановившись, он прикрыл дрожащие веки, сощурился и распахнул их снова, крепче сжал в руке пистолет, глубоко вдохнул и выдохнул, переполняясь последними секундами, как водной стихией из года в год берега Невы. Перед глазами у него были оголённые деревья, под ногами — сырой настил чернеющих опавших листьев, за спиной — судьба.       Исходов было множество. Мог из них двоих только один быть раненым или убитым, могли быть оба, как могли и остаться оба целыми в случае промаха. Всё было возможно, а невозможно было только одно — встретиться однажды с Арсением и не почувствовать ничего.       — Сходитесь! — крикнул Позов, и Антон, развернувшись, снова упал с головой во внимательный, пронизывающий насквозь взгляд.       Лишь одно было отличие от предыдущих их переглядок — теперь, Антон знал точно, глаз они оба не уведут друг от друга до самого выстрела.       Как символично было то, что они, разойдясь в какой-то момент по разным концам земли, снова шагали навстречу, и как иронично и глупо, что начали этот путь не по желанию сердца, томившемуся в груди так долго без света и тепла, а по команде секунданта распорядителя дуэли. Острым умом и разносторонней образованностью Арсения Антон всегда восхищался да и сам мог вполне поддержать разговор, имея за спиной помимо вложенных с детства знаний ещё и военный опыт, который на многое заставил его посмотреть иначе, но при всём этом теперь они были не более, чем двумя дураками.       Впрочем, они сами друг друга такими сделали.       И Антон боялся ступить. Семь шагов — вполне благородное, но всё же малое расстояние, преодолеть которое не нужно было и минуты, а потом только барьер и пятнадцать шагов на полёт пули. Какая-то жалкая ветка превращалась в глазах Антона в линию жизни, и подступиться к ней было всё равно, что встать на самом краю пропасти, но он должен был.       Правила гласили, что можно идти медленно или быстро, стрелять в движении или дойдя до своего края, чтобы сократить расстояние и вместе с ним шансы на выживание, даже ненадолго останавливаться можно было, но отступать — ни в коем случае. Антон и не собирался, но сделать первый шаг было настолько тяжело, что ему казалось, будто он с каждой секундой прирастал к земле без возможности пошевелить даже пальцем.       «Ну же», — говорили голубые глаза, в которые он смотрел со страхом, свойственным побитому псу. — «Ты можешь сделать это».       Арсений его как будто подбадривал — не провоцировал, а подбадривал, в противоположность всему происходящему вселяя уверенность и помогая ему сделать этот первый шаг так же, как ребёнку, который только-только встал на ноги. Они двинулись одновременно, но медленно, будто бы изучающе, и Антону хотелось протянуть к Арсению ладони, хотелось увидеть такие же протянутые, зовущие его к себе руки с другой стороны пути, ухватиться за них и идти, цепляясь крепко, чтобы не потерять равновесия и не упасть, но такой роскоши у него не было, и он опирался только на встречный взгляд.       Антон многое научился читать в нём, но до сих пор его умения ограничивались крошечными способностями, по масштабам схожими с ползущей по брусчатке большого и шумного Петербурга букашкой. И, наверное, где-то он видел только то, что хотел бы увидеть, а не правду — по крайней мере, так он оправдывал эту странную поддержку Арсения сейчас, ведь это же абсурдно: они друг для друга враги теперь, у них в руках оружие, и если и идти навстречу, то только для того, чтобы ближе было стрелять.       Но нет же. Никакого подобного чувства в собственной душе Антон не находил и не видел в зеркалах, отражающих Арсеньеву.       Семь шагов для Антона казались семью грехами, один тяжелее другого. Их нужно было ему преодолеть, но он боялся, как не боялся, пожалуй, даже тогда, когда впервые узнал, что такое настоящий бой, когда увидел смерть в двух шагах, вихрем сметающую всё, что попадалось ей под руку на поле битвы. Но не умереть Антону теперь было страшно, и даже сам он не понимал, что именно так терзало его и не давало покоя.       Но Арсений делал новый шаг, медленно и кратко ступая, не торопясь дойти до барьера, и Антон со слепым доверием делал шаг за ним, на деле же — к нему, к нему во всех из возможных смыслов.       И оставалась, кажется, у каждого из них ровно половина до обозначенного барьера, потому что шли они одинаково медленно, подолгу просто глядя друг другу в глаза и без слов говоря о том, для чего слов не нашли, как тревожный взгляд Антона выцепил мелкое движение руки, больше похожее на дуновение — и он посмотрел на Арсения ещё внимательнее, ещё боязненно пронзительнее, как бы ища подтверждения, тот ли самый это был жест или лишь показалось, но рука его, шелохнувшись, действительно стала подниматься выше, а в глазах чужих вместо поддержки и того трепетного ощущения чего-то взаимно совершаемого Антона встретило стекло.       Стекло. Не холодное и не горячее, а лишённое всяких эмоций стекло, прозрачное и нечитаемое.       И вот тут бы испугаться, но кровь застыла в жилах снова не от страха смерти, и Антон замер на месте, не пытаясь даже опередить и выстрелить быстрее. Он готов был принять удар так, не прячась и не защищаясь, и это было безумием, но это было в нём, отзывалось в глубине, и Антон не думал уже ни о чём, кроме как о том, что никогда бы не хотел видеть стекло в глазах Арсения снова — они ведь гораздо красивее, когда в них жива искра.       Да и чего Антону было бояться теперь? В конце концов, Арсений уже однажды попал в его сердце, пробил насквозь, и теперь, когда он прицеливался аккурат ему в грудь, Антон чувствовал лишь то, как щемит что-то внутри.       Собственный его взгляд смягчился, и разом вылилось в него всё то, что так тщательно скрывал он ото всех, всё самое светлое и яркое, что пробуждал в его душе Арсений. И Антон смотрел с грустной добротой, с теплящейся тоской, потому что, даже если захотел бы, сдвинуться с места уже не мог, прибитый к нему не столько действиями Арсения, сколько собственными чувствами и воспоминаниями. Смотрел — и разрешал.       И раздался выстрел.

***

      Тысячи огней отражались в хрустальных подвесках резных, узорчатых люстр, в россыпях драгоценных камней, которыми были украшены аккуратные белые ручки и шеи знатных девиц и дам, в начищенных до блеска гусарских саблях, изредка до средины доставаемых из ножен как предмет гордости и бахвальства.       Роскошь высшего света слепила Антону глаза, который всё никак не мог привыкнуть к подобной жизни, зная совсем другую, настоящую, а не праздную долю офицера, но здесь, среди дорогих убранств, пышных юбок и изысканных французских изречений, прятался удивительной красоты неогранённый алмаз, который, в отличии от многих других присутствующих, светился изнутри, а не отражал блики в пустой стекляшке, и именно за ним шёл Антон, его искал и о встрече с ним мечтал так, что потели ладони.       Вовсе не за тем он был здесь, за чем явилась сюда, как мошки на свет, вся знать Петербурга.       Путь его лежал через парадную приёмную, через большой зал, через всю гостевую часть большого княжеского дома, и как только мог, Антон старался оставаться незамеченным, не пересекаться ни с кем взглядами и не останавливаться ни на шаг, но спешка вызвала бы ненужные подозрения, и приходилось ему удерживаться на тонкой линии, одновременно замыкаясь в себе ото всех и ко всем, если понадобится, оставаясь открытым.       Но высокий рост его и эполеты на плечах играли злую шутку: как ни петлял Антон, как ни пытался потеряться в толпе, то и дело его выхватывали чьи-то руки и голоса, и он вынужден был улыбаться и кивать головой, отвечать на вопросы и из вежливости задавать их в ответ, хотя меньше всего ему было интересно в этот момент, почему не явилась сюда чья-то почтеннейшая тётушка и что приключилось на прошлой неделе в имении графини N в двадцати верстах от Петербурга. Пустые разговоры задерживали его, а потому раздражали, но он стойко держался, держа в голове самое важное — то, чем будет он вознаграждён совсем скоро, и только это помогало ему сохранять спокойствие, здороваясь с очередной знакомой фамилией.       — Антон Андреевич, любезный мой! — когда Антон дал уже столько соглашений присоединиться к кружку, выпить за воспоминания и в ближайшую неделю заехать на обед, что голова у него пошла кругом, а на выполнение всего, казалось, не хватило бы и года, окликнул его ещё один голос, и Антон устало обернулся, тут же на лицо натягивая приятное выражение.       К нему радостно подходил Шеминов, давний знакомый из какого-то небогатого рода, но зато с носом достаточно длинным для того, чтобы пробить себе дорогу в высший свет.       — Какая приятная встреча, Антон Андреевич, как я рад вас видеть! А как ваше здоровье, не хвораете? Право, чудесно, замечательно! Как поживает ваша маменька? О, добрейшей души женщина! А я недавно, знаете ли, вот с Макаровым пересекался, с Ильёй-то Андреевичем, так приказал ему вам от меня кланяться, да, обязательно, — без умолку сыпал вопросами и восклицаниями Станислав, и Антон едва ли успевал отвечать на его пламенные речи. Впрочем, казалось, что Шеминову это и не так нужно было, чтоб продолжать. — Да скажите же мне, дорогой, как вы думаете, кто сегодня владеет балом?       — Князья Золотарёвы? — странный, слишком очевидный вопрос заставил Антона слегка нахмуриться, но Стаса это привело в какое-то необъяснимое воодушевление.       — Конечно, конечно же, спору нет, такие добрые, гостеприимные люди! А вот если посмотреть с другой стороны, если подумать, кому главное внимание принадлежит, то я бы не побоялся сказать, что особенно хороша сегодня m-lle Irène, ведь чудо как хороша, согласитесь? — Шеминов приложил руку к сердцу и посмотрел куда-то взглядом, преисполненным чистого обожания.       Антон никакой Ирэн не знал, но проследил за направлением чужого взора и увидел девушку, юность которой, однако, была напрочь закована в тугой корсет, сложную высокую причёску и напудренное добела лицо. Да, она была красивой, и одного взгляда хватало, чтоб уловить правильность её черт, изысканное поведение и отточенные в каждой детали жесты рук и веера, но ничего не проснулось, не всколыхнулось в нём, потому что — не хотел бы он судить только по обложке, и всё же — она казалась ему одной из тех самых красавиц, которых слепили по одному образцу внешности и манер, привили сентиментальность и выпустили к богатым и знатным кавалерам, как на выставку.       Антон кивнул головой.       — Да, она очень мила.       — Oh, quelle beauté! Сharmante! — голос Шеминова почти дрожал от восхищения. — И как я рад, как хорошо мне, что теперь я с этой девушкой в родстве! Она, знаете ли, двоюродная сестра моей Darinе, приехала к нам из Москвы сюда совсем недавно. Право, только теперь видно, как Петербургу не хватало такой красоты.       Антону хотелось поскорее избавиться от общества навязчивого Станислава, но он отчётливо понимал, что тот, не добившись нужного, будет виться вокруг ещё долго и никуда его не отпустит, а потому нужно было в самом срочном порядке придумать, как бы и не обидеть его, и выскользнуть. Выход для этого был только один.       — Да, я думаю, вы мне должны обязательно представить свою родственницу, но, вы знаете, раньше этого я обещал встречу одному господину и спешу сейчас к нему.       — Вы человек слова, человек чести, Антон Андреевич, все об этом знают. Конечно, не смею задерживать вас, благодарю за оказанную честь, о, а уж обещаю, вы не пожалеете о знакомстве… — лестные речи и приумноженные благодарности сливались в единый звук, и Антон, если бы только мог, бежал бы от него, бежал от толпы и яркого света, бежал, не желая возвращаться.       Да, он сам был с Шеминовым неискренним, чего не любил в других, но сердце его горело и металось в груди, душа тянулась к одному-единственному человеку, способному по настоящей значимости и важности заменить всё светское общество — до него Антону так хотелось дорваться наконец, и разве для того он преодолевал расстояния, преодолевал вражеские пули, ядра и сабли, преодолевал ранения и болезни, чтобы теперь не преодолеть пустые разговоры, оставшиеся последней преградой?       Терпение его натягивалось звонкой струной и готово было лопнуть, в особенности теперь, когда оставалось всего-ничего, и Антон немой тенью шагал по коридорам, которые для приёма гостей предназначены не были, мимо хозяйских комнат и служебных закутков, чтобы найти тот самый проход во внутренний садик, лишённый парадного пафоса, но пропитанный чем-то гораздо более драгоценным в своей маленькости и обыкновенности.       Свежий воздух приятной прохладой окутал его, как только Антон выбрался наружу, и это мигом заставило его забыть обо всех прежних переживаниях, о большом высшем свете, который казался сплошным мраком рядом с этой тёплой, сияющей ночью.       Арсений сидел прямо на траве, задумчиво и рассеянно глядя куда-то, сжимая в одной руке блокнот, а в другой — карандаш. Он как будто был увлечён чем-то, что простому человеку, не знающему, увидеть было просто не дано, а Антон находил волшебство в этих моментах, когда мог смотреть на него как бы со стороны, но быть при этом ближе к удивительному его миру, чем в любое другое время.       Он не знал, насколько скоро Арсений повернулся к нему, но лицо его тут же озарила улыбка — на губах Антона она застыла уже давно, но стала ещё только ярче.       — Вы что-то пишете? — осторожно подойдя к нему и опустившись рядом, спросил Антон. Ему до безумия хотелось прикоснуться к светлой руке, накрыть его ладонь своей, но он старался удержать себя хотя бы в начале, чтобы как можно дольше сохранить первый трепет долгожданной встречи.       — Я бы хотел, но мне ничего не нравится: слова не передают чувства так, как я их испытываю, и, подбирая их, я ужасно мучаюсь, — Арсений покачал головой, и по лицу его не было похоже, чтобы муки эти действительно приносили ему страдания, но Антон оставлял ему безоговорочное право оставаться непрочитанным, нераскрытым, неясным — быть собой, удивительным и единственным.       — Может, они сами придут, когда у вас будет вдохновение? — предположил он и всё-таки коснулся мизинца на ближней к нему руке Арсения мизинцем собственным. Тот опустил глаза в землю и поджал губы в кроткой улыбке, и эта совершенно невинная нежность приводила что-то внутри Антона в неописуемый восторг.       — С вами это гораздо легче, — тихо сказал Арсений, взглянув на него, а потом посмотрел вверх — небо было ясное, а в нём рассыпаны были звёзды, и такие же звёзды, единственное, что не мерцающие, рассыпаны были и на его собственной коже, по красоте не уступая созвездиям далёким и высшим. — Вы знаете, есть у меня такие строки…

Искал я и солнце, и звёзды, и свежесть морского прибоя,

Цветы и поляны, как ласковой мягкости шёлк,

Так долго искал то, что в мире зовут красотою,

Но больше, чем мир, в вас единственном только нашёл.

      Антону казалось, что всё это — не с ним, не наяву. И не могло быть таких ярких звёзд перед глазами, и не могло быть такого необыкновенного Арсения рядом, и более всего не могло быть этих строк, от которых щёки его пылали неподобающе офицеру, дыхание останавливалось, а сердце замирало, чтоб забиться ещё быстрее. Ведь не могло быть, чтобы стихи Арсения были обращены к нему.       Но он сидел так близко, такой красивый, кажущийся ещё бледнее, чем есть, в сумрачном звёздном свете, и Антон мог просто протянуть руку — и коснуться. И всё это ему не снилось, нет.       — Вы… сами это придумали? — совершенно глупо спросил он, и голос в смущённом трепете дрогнул.       — Думаю, я всего лишь передал. Кто-то высший придумал эту историю за нас, — Арсений покачал головой с лёгкой улыбкой, и губы его, остававшиеся приоткрытыми, для Антона были в высшей степени наслаждением и мукой одновременно. — Знаете, вы так красивы, что мне иногда кажется, что над вами старались лучшие скульпторы древности, но до чего красивее, чем есть, становитесь вы, когда улыбаетесь…       — Вы льстите мне, — совсем тихо, не зная, куда себя деть от охватившего всё нутро смущения, выдохнул Антон, по-прежнему не до конца веря в реальность происходящего, но начиная верить в то, что он правда может быть для кого-то прекрасен. Особенно для кого-то, на его взгляд, гораздо более прекрасного, чем он. — Я вижу красоту в вас, — прошептал Антон и несмело протянул ладонь, касаясь чужой щеки кончиками пальцев. Арсений улыбнулся и сам потянулся навстречу его руке.       — Вы же знаете, что это у нас взаимно.       И даже если Арсений в этот момент говорил только о представлении красоты, даже если и не думал ничего другого, всё внутри Антона всколыхнулось, а по телу волной прошла дрожь. Неужели?       Антон знал Арсения уже почти год, и с каждой новой встречей пропитывался чувствами к нему всё сильнее и сильнее, сам не замечая, как наивное, почти детское восхищение перешло в нечто большее.       Антон боялся признаться себе в том, что он может испытывать подобное к мужчине, что он неправильный и больной, но разве могло быть неправильным то светлое, доброе, яркое, что пробуждалось в его душе всегда, когда Арсений был рядом?       Антон не знал, как быть дальше с внешним миром, но в его маленьком мирке, неотъемлемой частью которого Арсений стал так быстро, было до волшебного хорошо, и не было зла и подлости, лицемерия и лжи, страха и боли — было только желание проводить всё своё время рядом с ним, часами разговаривать и слушать всё, что он захочет рассказать, касаться много и часто, подсаживаясь ближе, падая в смехе головой на его плечо и то ли ненароком, то ли неслучайно то и дело притрагиваться, хвататься, гладить, прижиматься и прижимать. Целовать…       Голова закружилась, но рассудок был чист, как никогда, потому что сердце говорило за него. Ведь Антон никогда не был так близок к своей мечте и никогда ещё не испытывал такой любви. Весь мир замыкался в этом маленьком, далёком от людского шума садике под звёздным небом, весь мир останавливался, чтобы Антон поймал этот момент, который никогда бы не был таким необходимым и прекрасным, как теперь, и уж точно бы не повторился.       — Арсений… — шёпотом позвал он, смакуя имя на губах — оно было на вкус, как сама влюблённость.       Приближаясь к его лицу, Антон пьянел без вина, и мягкие густые ресницы почти щекотали его кожу, когда дрожали на полуприкрытых веках. Арсений дрожал тоже — Антон ощутил это, когда тот коснулся холодными пальцами его шеи, и чувства, такие невероятные чувства накрывали его, выливались за пределы тела, обволакивали со всех сторон. Ничего не было важно, кроме них, потому что они двое были гораздо больше, чем просто два человека, встретившиеся совершенно случайно.       Не было мочи терпеть, не было силы ждать.       Антон нашёл губами губы Арсения, накрывая их так робко, так осторожно, но с такой беспредельной нежностью, и, когда почувствовал несмелые, но пылающие движения чужих губ, когда Арсений, прижимаясь в объятия его рук, стал сам целовать его, Антон понял — во всём огромном и необъятном мире не существовало человека счастливее.

***

      Антону отчаянно захотелось вдохнуть полной грудью в последний раз, перед прикрывшимися в глубоком вздохе глазами разом промелькнула вся удивительная и печальная их история, полная нежной и страстной, неописуемо огромной любви, и первые встречи, первая робость, первый поцелуй, а за ним — месяцы абсолютного счастья…       Но боль не пронзила его ни через секунду, ни через несколько, а крики напуганных птиц уже оглушили всё вокруг, пока от самого выстрела осталась лишь глухая тяжесть в ушах. Неужели промахнулся? Не попал?       Антон открыл глаза. Арсений стоял, опустив голову, и правая рука его с пистолетом взброшена была вверх, а вокруг оседал и стелился дым.       Он не просто не попал — он выстрелил в воздух.       Всё то спокойствие, с которым минуту назад Антон был готов принять ранение или даже смерть, испарилось так же быстро, как и зародилось в нём, уступив место непониманию, которое закипало так, что медленно переходило в трясущийся гнев. Зачем он сделал это? Почему не выстрелил в Антона, ведь должен был? Но, главное, что Арсений ему оставил? Участь гораздо худшую, чем быть подбитым — продолжать дуэль после того, как противник намеренно не стал его задевать.       Всё тело дрожало, было на самом пределе, и Антон не мог с ним совладать, отчего злился и разочаровывался в себе только больше. Ведь всё было бы гораздо проще, если бы Арсений выстрелил в него — и вся эта треклятая дуэль закончилась бы его поражением, и пусть бы так, и было бы в тысячи раз лучше.       — Что вы… делаете? — хрипло, практически срываясь, вопрошал Антон, но истинный вопрос его, отражавшийся в потерянном, мечущемся взгляде, был совсем в другом.       «Почему вы со мной так жестоки?»       — Я делаю то, что считаю нужным, — спокойно ответив и не дрогнув, Арсений бросил пистолет на землю.       Антона же разрывало на куски.       — Прекратите своё напускное благородство — это не по правилам, вы поступаете не по правилам, вы должны выстрелить! — растерянно и отчаянно выкрикивал он Арсению в лицо, но сам понимал, насколько жалок в этот момент, и от этого ему становилось только хуже.       Антон обернулся в сторону секундантов в надежде, что хотя бы они разделяли его состояние, но Матвиенко, опустив голову, чуть ли не истерично чему-то улыбался и шумно дышал, сжимая и разжимая кулаки, а Позов, по лицу которого будто тень прошла, мигом сделав его вымученным и блеклым, сохранял строгий вид и только едва заметно качнул головой и поджал губы, когда Антон обратил на него молящий взгляд.       Арсений ничего не нарушил, ведь своё дело он сделал — выстрелил, а правилами не запрещалось стрелять в воздух. Этими чёртовыми правилами Антон был связан по рукам и ногам в той, петербургской жизни, а теперь и здесь, и он задыхался, задыхался в прямом и переносном смысле, потому что грудь его нещадно сдавило.       — Успокойтесь, пожалуйста, Антон Андреевич, — негромко, осторожно попросил Арсений, чуть вытянул руку и начал плавно поднимать и опускать её в воздухе — вдох-выдох, вдох-выдох. Антон подчинился его темпу и вслед за этими движениями стал выравнивать дыхание, и от этого стало хоть немного, но легче — теперь он был хотя бы в состоянии слушать, и Арсений, увидев это, заговорил: — Вы самый светлый, прекрасный человек, которого я когда-либо встречал, и я знаю, какое большое и доброе сердце, готовое поделиться любовью со всеми, кто её заслуживает, бьётся в вашей груди, а потому я никогда бы не смог ранить вас и стать тем, кто лишил этот мир, и без того слишком грешный, такого редкого человека, как вы.       — Не смогли бы ранить? Неужели, Арсений Сергеевич? — сам воздух от слов Антона пропитался горечью, которой хватило бы на целый город. — Как вы печётесь о целом мире, но так свободно можете лишить меня вас и думать, что мне может быть больно только от пули.       — Я знаю, что это не так, но мы оба натворили многое, — Арсений тяжело выдохнул, и в этом Антон начал, наконец, видеть его настоящего, не прячущегося за вечным холодным спокойствием. Как он ждал, как он надеялся притронуться к истинным его чувствам — и вот теперь, когда они медленно, постепенно стали всплывать наружу, былое влюблённое тепло оставалось влюблённым не меньше, а, может быть, даже больше, но только теперь до волдырей обжигало руки. — Ваша очередь стрелять, мой друг. Я задел вашу честь и сказал так много того, что не должен был говорить, и если вы считаете мои слова неправдой — что ж, если она такова и есть, вы действительно должны выстрелить.       — Вы думаете, это так легко? Вы думаете? После того, как вы выстрелили в воздух, стрелять мне в безоружного и быть, как вы меня просите, вашим убийцей? — боль выедала ему сердце, наполняла лёгкие, не пуская в них воздух, холодной дрожью сковывала кожу, заставляла раскалываться голову. Антон совершенно забыл, что они с Арсением не одни, потому что мир снова замыкался на них, но теперь это скорее было похоже на стихийное бедствие, чем на уголок рая на земле.       Он сжимал холодную рукоять пистолета и не мог сделать ни шагу с места, всё в нем занемело, и только полный безумного отчаяния, потерянности и боли взгляд судорожно метался по лицу Арсения, как загнанный зверь. Именно так Антон себя и ощущал, хотя оружие в руке, если уж на то пошло, должно было делать его охотником.       — Вспомните: вы атаковали меня медленно, без оружия, но я почувствовал, — размеренно, медленно сказал Арсений, глядя Антону прямо в глаза с пронзающей светлой печалью. — Я стою перед вами. Сделайте это ещё раз.       До барьера всё ещё оставалось три с половиной шага.       Едва держась на шатающихся ногах, Антон, невидящими глазами глядя куда-то сквозь, прошёл это расстояние — Арсений оставался на месте, но будто подзывал к себе, и не было в нём уже прежнего равнодушия, с которым он шагал навстречу в начале. Или не было его и тогда? Арсений мастерски умел прятать чувства, и ведь уже тогда он знал, что не выстрелит, а потому и дал Антону почувствовать, что дуэль — настоящая, что они — противники, чтобы не дрожал он, как осиновый лист на ветру, с самого начала.       Хитро. Умно. Так по-арсеньевски.       Сердце снова сжалось. Всё, что можно было знать об этом человеке, Антон знал наизусть, и невероятное наслаждение было для него в том, чтобы по частичкам, по деталям разбирать Арсения, учиться читать его взгляды и жесты, видеть глубже, чем видят другие, приоткрывать завесу тайны и проникать в удивительный мир его сознания, где всё непонятно, но так маняще интересно. И это невозможно было в себе подавить: он отмечал любые особенности, вспоминал Арсения и связывал с ним в настоящем всё то, что в прошлом они делили на двоих. И разве можно было это вынести? Тяжелее, чем всё остальное в этой необходимости выстрелить.       Антону к чёрту не сдалась эта дуэль, и он с самого начала понимал, что Арсений был прав — да, был прав в каждом своём слове, в презрении и жалости, потому что только их Антон и заслужил после всего того, что изменилось в его жизни с тех пор, как Арсений уехал. Он страдал без него, скучал так, что слёг больным, и если бы не Позов, вряд ли бы кто-то Антона достал из того ужасающего состояния, но, даже снова выйдя в свет, он неосознанно искал Арсения в любой толпе, на любом обеде и приёме, как будто он мог появиться там с этой своей ухмылкой, в которой каждый читал то, что ему нужно было.       Надо было учиться жить заново, и это было едва ли не сложнее, чем вернуться с войны в город, где люди продолжали думать о праздных мелочах, сущих пустяках в сравнении с тем, что их сыны, отцы, братья и женихи не знали даже того, будут ли живы через минуту. Но тогда Антон вернулся к дорогой своей матери, такой любящей, что он, выживший, пробудился заново именно к жизни, а не существованию, лишь только встретил её, а Арсений оставил его будто одного в целом мире с любовью совершенно другой, непохожей на семейную и дружескую.       Антон не знал, что делать с ней, и некому было выговориться, некого было просить о совете и помощи, потому что любой, узнав, к кому на самом деле он питал чувства, осудил бы его, а в худшем случае и вовсе отправил донос. Приходилось мучительно скрывать, прятать в самую глубь, а сам Антон, беспомощный и влюблённый, не придумал ничего лучше, чем попытаться забыть и начать другую жизнь, в которой Арсения не было бы даже в упоминаниях, но вот он здесь — и нужна ли ему эта жизнь такой?       О свадьбе молодого доблестного корнета с прекрасной, пусть и небогатой дворянской дочерью Ириной, которая заблестела на балах Петербурга новой звездой, шептались все, да и придумали эту помолвку за него — он чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег, и только криво улыбался, когда окружающие поздравляли его и желали счастья в семейной жизни, о которой думать совершенно не хотелось. Но Ирина была красива, мила, воспитанна, знала и умела всё, что стоит знать и уметь даме светского общества, была, по всеобщим заверениям, лучшей невестой для Антона, но…       Арсений так верно подметил — фарфоровая кукла. И это была, пожалуй, даже не её вина, потому что Антон знал, что Ирина и многие подобные ей юные дворянки с детства воспитывались родителями как невесты и жёны, и в них не вкладывалось ничего больше того, что нужно было, чтоб получше выдать дочь замуж, но ему было неинтересно с ней, сердце не отзывалось, и ничего Антон не мог с собой поделать, потерял смысл и поплыл по течению.       Конечно, Арсению не только можно, но и нужно было его теперь презирать, и даже спустя время, показавшееся Антону вечностью, он по-прежнему знал его лучше, чем кто-либо другой, как и Антон — его. Только вот Арсений искал, а Антон опустил руки, и в этом было различие их путей, когда они пересеклись снова.       — Антон Андреевич, — Арсений мягко позвал его, и Антон поднял голову. Его уже не трясло так сильно, но тело сковало мертвенным холодом, и последние чувства, которые мог Антон испытывать, он до конца исчерпал в себе к этому моменту. — Медлительность мучает вас и меня. Решайтесь.       Решаться. И не только в том, выстрелить или не выстрелить — надо было решать, что делать со своей жизнью, принимать ли её дальше с равнодушным согласием такой, какой она стала без Арсения, или менять, не возвращать былое, где было хорошо, но создавать новое, ещё лучше, и казалось бы, разве может быть что-то очевиднее?       Но Антон погряз в правильности, которой хотели и ждали от него все те, кого звали в светских кругах важными, и капкан его замкнулся, потому что навязчивый страх, что не приняли бы их с Арсением, отвергли, а, самое главное, в слепой ненависти устоев могли причинить вред тому, кем Антон дорожил больше жизни, терзал душу и не давал спокойно вздохнуть. Может, поэтому Арсений его и оставил тогда — чувствовал, что Антон не готов был ещё пойти против всех, и ведь действительно не пошёл.       Осталось лишь показать, готов ли он сейчас.       Или, может, к чёрту вообще всё? Ненавистные аристократы, нелюбимая невеста, невозможность быть с дорогим человеком, нерешённые вопросы и непонятное будущее? Так много «не», а говорить «Нет» Антон так и не научился, и от самого же себя ему было так тошно, что он смотрел на пистолет в своей руке и думал — а вдруг? Вдруг только так и будет лучше, ему и всем?       — Не смей, — глухо отрезал Арсений, так тонко чувствуя каждую его мысль, каждое рваное движение, и голос его звучал как будто издалека, но в то же время настолько близко, словно в собственной голове. Если на плече человеческом действительно суждено было сидеть ангелу, то у Антона им был он. И дьяволом был он. Всем миром — он.       И Антон действительно не смел ослушаться. И не смел так сильно ошибиться ещё раз.       — К барьеру, Арсений Сергеевич, — хрипло произнёс он, и Арсений послушно подошёл к своей границе. Антон стоял у своей, и между ними было ровно пятнадцать шагов — и целая жизнь, одна на двоих.       Новый выстрел прогремел в утренней лесной тиши, и ещё одна пуля полетела, не находя цели, куда-то вверх, чтобы в момент её падения, словно в момент падения звезды, Антон мог загадать желание быть с Арсением вместе, а, значит, в любви своей быть счастливыми.       Дым смешался с туманом, стелющимся по воде, громкий отзвук снова напугал успокоившихся было птиц, забытые секунданты, до этого в напряжённом молчании наблюдавшие всё это время за тем, как между дуэлянтами решался вопрос гораздо весомее жизни и смерти, и не смевшие мешать, оба выдохнули и скрепили ладони в нервозно сильном рукопожатии.       Для Антона этот выстрел значил не меньше, чем значил бы первый выстрел, начинающий большую битву — и он, оставив барьер позади, не зная себя, помчался вперёд, навстречу Арсению, с разбега влетая в раскрытые его объятия и сжимая так, что, наверное, ещё немного — и можно было бы проломить кости. Он в отчаянном беспамятстве цеплялся за ткань плаща на его спине, гладил пояс, крылья лопаток, крепкие и хрупкие одновременно плечи, прижимал к себе так, словно по меньшей мере десятки рук пытались из его хватки Арсения вырвать, вдыхал родной запах, утыкаясь носом в шею, и целовал, целовал, целовал — разбрасывал отрывистые непрерывные поцелуи по всему лицу, куда только приходилось, виски, лоб, щёки, веки закрытые… Арсений доверчиво жался к нему, зарывался пальцами в Антоновы кудрявые волосы и заставлял наклонить голову ещё ближе к себе, хотя куда уж?       Они дорвались друг до друга, они так сильно соскучились — невозможно было описать. И любить так сильно тоже было невозможно, но они любили — и были любимы друг другом, и выпустили, наконец, всё то, что долгие месяцы прятали и давили.       — Свет мой, солнце, солнце моё дорогое, Антон, — бормотал Арсений сбивчиво и тихо, в самую кожу Антона, и от чувств едва ли не заикался. По щеке Антона катилась, обжигая, горячая слеза, от чувственности его всего распирало, но он только отчаяннее прижимался к Арсению, трогал его и дышал им, не способный надышаться обычным воздухом.       — Арс, Арс, Арс… — Антону достаточно было просто произносить его имя, чтобы на губах возникал сладостный вкус поцелуя. Дрожащий голос его срывался, уходил то выше, то ниже, а в шёпоте слышался хрип, но Антон хотел только звать его и знать, что вот он, Арсений — рядом, прямо в его руках, и ничего больше не надо было, и он исступленно признавался в порыве близости: — Я так боялся тебя отпускать… Потерять тебя…       — Не надо, родной мой, милый, — шептал Арсений ему в ответ, и голос его ложился убаюкивающим бархатом, а ладони касались и гладили волосы так нежно, с таким теплом, что будто и не было никакой разлуки, не было противоречий и непониманий, но чувства-то, чувства были живы всегда, и вот они проливались солнечными лучами сквозь тучи. — Прошу вас, господа, оставьте нас одних теперь.       Антон поднял голову и увидел, что обращался Арсений к секундантам: Дмитрий и Сергей не стали ничего говорить, тут же заспешили к коням, и не было в их взглядах осуждения, только успокоение и остатки звенящего перенапряжения после давления этой дуэли. Когда они уезжали, Антон смотрел им вслед и думал: а не разболтают ли кому то, что видели? Но Позова он знал давно и хорошо, и любили они друг друга, как братьев родных, чтоб судьбу рушить, видя, как вот только начала она складываться, да и выбору Арсения Антон доверял, значит, и Матвиенко доверять можно было.       Стук копыт затерялся вдали, поднятая ими пыль уже успела осесть на землю, а Антон, проводив их взглядом, увёл его вверх и зацепился за солнце — в общей серости особенно заметно было, как старательно оно пробивалось, чтобы начать, наконец, настоящий день, и эта маленькая, такая обыкновенная часть природы так тронула его, что снова к горлу подступил ком.       Арсений тоже обратил внимание вверх, и они стояли рядом, а между ними тоже пробивалось солнце — после долгой, невыносимо долгой и тёмной ночи.       — Думаешь ли ты, что нам делать дальше? — тихо спросил Арсений. Теперь им не нужно было громкости, чтоб услышать и достучаться.       — Нам друг друга любить, — мягко улыбаясь, ответил Антон, ни на секунду не сомневаясь в единственной верности этого действия. — А дальше придумаем что-нибудь, разве нет?       — Конечно.       Арсений улыбался. Глаза его снова светились, снова были живы, снова Антон в них видел светлое, ясное небо, а не острые льды, и это было для него самой красивой картиной на всём белом свете.       Лишь только для того, чтобы поцеловать, мог Антон от них оторваться, и, прикрыв собственные веки, он приблизился к милым чужим губам и накрыл их со всей скопившейся в груди нежностью, с таким трепетным желанием, что мурашило его с ног до головы. Арсений дрожал в его руках, но отвечал, сминал губы в ответ, и так это было и невинно, и жадно, и дорвались они наконец, как после семилетнего голода, а всё же остались такими же робкими, кроткими влюблёнными, в которых огонь зажигала сама лишь мысль быть рядом.       Антон счастье ценить научился, почти потеряв, почти лишившись, и теперь уже точно знал: как бы не встретили их там, в важном и знатном мире, во что бы то ни стало, им надо было остаться на всю жизнь такими же счастливыми, как в эту секунду.