Рыжий

***

      Он был Рыжий. Просто Рыжий. Рыжий от костей до кончиков волос. Заспанный утром, усыпанный веснушками и поцелованный солнцем. Он был «Не закрывай гору» с пластырем на щеке. Он был Гуаньшань в школе. Он был Мо за стойкой продуктового магазина. Но в моих объятиях он всегда был Малыш Мо. Солнце моей тёмной жизни, причина искренней улыбки. Кошмар мой. Счастье мое. Малыш Мо. Может бы и не было никакого «Малыша Мо», если бы не полез я тогда разбирать драку на школьном дворе. Я не сразу столь пламенно влюбился в его огненные ресницы. По-началу он был всего лишь увлечением, способом занять время. Сколь ошибочным тогда было мое детское, незрелое, но в то же время чересчур завышенное самомнение. Нам обоим было по семнадцать. И то, что может одолевать юношу в то беззаботное время, разумеется, одолевало меня. Он не хотел подпускать меня близко к себе. Он был озлоблен на весь свет, и, как я, был тем, кого этот самый свет хотел в нем видеть. Меня он видел перспективным и успешным, его — бездушным и тупым. Идеально вылепленные со временем маски для нас являлись полной противоположностью настоящему нашем облику. Наверное, это нас и сблизило. Он был добрым, и отчаянно не желал показывать это. Он любил животных, в особенности собак. Он сам был, как собака. Преданный, брошенный, злой, но всё ещё с такими светлыми, лучистыми глазами. Любил готовить и, как бы не ругался, всё равно любил смотреть на меня, за милую душу поедающего шедевры его кулинарного таланта. Любил порядок, мой дом, это пустое место холода, пропитанное мраком ночных кошмаров, сиял тёплым светом, стоило лишь появится ему внутри. Мне казалось, он мог бы любить весь мир. Но мир отчаянно не желал любить его в ответ, преподнося всё новые и новые страдания, выпавшие на его долю, которые он, в прочем, научился переживать с минимальным уроном для себя, отрастив колючую щетину для самозащиты. Я ненавидел весь мир. Меня раздражала людская глупость и наивное доверие, раздражала простота, с какой давалось мне всё, за что не возьмись. А мир меня любил. И я бездушно кидал его к ногам Рыжего, чтобы заслужить хоть каплю солнечного света из его глаз. Я был грубым и наглым. Он не терпел такого отношения к себе. Я защищал его, не зная как стать ближе. Он не желал принимать помощь. Я знал о нем всё. Он не знал обо мне почти ничего. Мы сблизились как-то сумбурно, непонятно и болезненно. Я любил душевную боль. А на нем было слишком много ран. Как не старайся, я не мог защитить его от всего. А он, не знаю как, спасал меня от всех грехов, что я сам и порождал. Я готов был молиться за него, но единственной верой моей была вера в несправедливость этого мира, который почему-то награждал самое лучшее творение своё душевными терзаниями и шрамами. Я был бесконечно влюблён в него. Он боролся с собственными проблемами и не смог бы любить меня в ответ, однако душа его желала этой любви. И сколько бы он не убегал, мы всегда встречались вновь. У него было много врагов. И одного из них я ненавидел слишком сильно. Нельзя испытывать подобные чувства к человеку, хоть он и был всего лишь мерзкой тварью, не обладая ничем, хоть немного человечным. Я уже говорил, что был готов бросить весь мир к ногам Рыжего, мало того, я был готов убить ради него. И был близок к этому. И тогда вновь от падения души моей спас меня лишь он. Он слишком часто спасал меня, потому я был предан ему, как верная псина, как адский Цербер на горящей цепи, которая оставила ожог на молочной коже его шеи. Вскоре мы расстались. Виной тому была лишь моя самонадеянность и юношеский эгоизм. Сейчас я благодарю своего брата и несомненно Шаня за то, что не попал за решетку тогда. Мне пришлось уехать в другую страну на три долгих года, и сделать это я мог, лишь убедившись в том, что мое пламенное солнце останется в надёжных руках, ведь защищать самого себя ему, почему-то, никогда не удавалось. Наверное, мне стоило выбрать карьеру военного, ведь мало кому удаётся столь хладнокровно представлять людей ничем большим, чем мешком мяса. Однако я пошёл работать в компанию отца, чтобы иметь возможность быстрее вернуться к моему малышу Мо. Я мог бы поступить в любое место, но предпочёл выбрать наш старый город. Отец не знал, почему я так резко решил сменить решение, и думал, что у меня наконец-то появились мозги. Обладая неплохими способностями, я быстро поднялся по карьерной лестнице и работал на износ, чтобы быстрее накопить на перелёт. Была возможность вернуться назад уже спустя год успешной работы, но брат обязал меня прожить возле него три года, и лишь потом я восстановил своё доверие ко мне. Мы с ним вновь сблизились, и лишь ему я мог доверить заботу о Гуане. Он осознавал ценность этого человека для меня, потому честно выполнял мое требование и даже отправил неугодного мне человека в тюрьму. В это время он помогал мне стать лучше, пускай и грубо, и открыто говорил о недостатках, которые я упорно, стирая мозоли в кровь, исправлял в себе. Когда я вернулся, Мо почти не изменился. Всё тот же прекрасный луч солнца, плавящий всё внутри меня. Он стал спокойнее и старше, всего лишь. Я же старался измениться почти полностью, и к лучшему меня менял исключительно Мо. Мой малыш Мо злился все те три года, и, наверное, будет злиться всё оставшуюся жизнь за тот подростковый срыв, который однажды я допустил. Но всё-таки, он его простил. Добрая душа этого ангела не могла не простить. Встретившись, мы были все так же близки, как и три года назад. Но я хотел ещё ближе. И чистой нежностью, искрящейся любовью, своим первородным грехом по отношению к Мо, быстро и очень легко добивался этого «ближе». Рыжий скучал по мне эти три года, чему я даже был удивлён, и поэтому почти сразу после моего приезда, мы стали жить вместе. Я просто предложил ему жить в одной квартире, чтобы меньше платить, хотя на самом деле совсем не собирался брать с него деньги за это. И Шань согласился. Он со многим стал соглашаться, стоило только говорить ему об этом осторожно и нежно, интересуясь его мнением и прислушиваясь к нему. Я любил его, кажется, всю жизнь. Когда он полюбил меня, я не знаю. Наверное ещё тогда, в далекие семнадцать, когда мне уже было позволено каждый день обнимать его, а иногда и лёгко касаться его сухих и тонких губ с чарующим привкусом мёда. И когда мы вновь встретились, он уже любил меня, и так же ярко и сильно, как и всё остальное в своей жизни. Он стеснялся показать этого, и злился сначала на меня, а затем на себя за эти противоречивые его нутру чувства. Смущался он просто великолепно в сопровождении покрасневших щёк, ушей и шеи, на которой, благодаря моим своевременным заботам, не осталось и малюсенького шрама. В прочем, я обожаю его румянец столь же сильно, как и всё остальное в нем. Мой малыш, по началу ругавшийся за криво поставленный ботинок, вскоре становился всё более и более открытым. Постоянно тиская и обнимая его, я замечал, что он всё охотнее и охотнее бросается в мои объятия, прижимается ко мне своими мокрыми от утреннего дождя щеками и тихонечко урчит, совсем как маленький котёнок. В такие моменты мне казалось, что я люблю его сильнее всего на свете. Затем он начинает ворчать, что у меня колющийся свитер, и что от меня пахнет теми дерьмовыми духами. В какой-то момент он стал сам приходить ко мне, в особенности когда я жаловался на головные боли, класть ладони на сгибы локтей, и осторожно, легонько обнимать за плечи. И я с великой радостью тискал его ещё минут десять или пятнадцать, трепля короткие рыжие волосы одной рукой. Спали мы тоже с самого начала вместе. Он агрился, но всё же улёгся, пыхтя и строя из себя недовольное лицо. Я был готов купить ему отдельную кровать, но знал, что Рыжий не нуждается в этом. Ведь засыпая на другом конце кровати, по утру он всегда чудесным образом оказывался прямо в моих объятиях, обычно примостившись головой на плече и свернувшись калачиком. И я знаю, что никогда не ворочаюсь во сне. Мы с ним говорили об этом как-то раз. Зная об его слабостях, я сразу заявил, что боюсь ежедневных ночных кошмаров, и мне будет гораздо лучше, если вечером я буду засыпать в его мягких объятьях. С того момента мы спали в обнимку каждую ночь, и я даже нагло позволял себе с утра долго-долго сжимать его худое тёплое тело и слушал его недовольное бурчание. Он признался мне в любви по пьяне. Честно говоря, я надеялся, что это либо произойдёт по-другому, либо не произойдёт вообще никогда. Я знал, что он любит меня, и подтверждением тому была и наша совместная жизнь, и долгие откровенные разговоры по душам каждый вечер, и его искрящиеся нежностью солнечные зайчики в глазах, его улыбка. Я впервые увидел, как он улыбается, когда ему пришло подтверждение о том, что он принят на работу мечты. И эта улыбка во все блестящие тридцать два зуба стоила миллиона подобных нашему миров, и я старался отныне вызывать на миленькое личико этот подарок богов каждый день. В общем, слова о его любви не были столь необходимыми. Однако я их получил, сначала сообщением, затем даже в устной форме, когда он сжал мои рёбра крепким объятием, затем наклонил голову затылком вниз, заискрившись в улыбке. Тогда мне показалось, что меня инфаркт хватит, настолько тёплым и нежным он был. Он промурчал о любви ко мне, и затем уткнулся лицом в мои рёбра. Он пил на работе вместе с коллегами, и собственно я приехал забрать его с этой гулянки и затем слушал пьяные россказни в подъезде нашей с ним квартиры. Господи, наша квартира. Это звучит так нереально, будто из совсем другой жизни. В ту ночь мы не занимались сексом. Я мечтал о том, чтобы наш первый раз прошёл идеально, и явно не в пьяном полубреду. Мо должен был сознательно прийти к этому решению, и я понимал, что Рыжий примет его весьма скоро. Я был озабочен им с семнадцати лет, вожделел его рыжими волосами и прекрасными рельефами тела, мечтал стать настолько близким, чтобы каждую, каж-ду-ю, ночь показывать ему эту близость самым, пожалуй, грешным способом. Наш первый раз был нежным, бережным и чертовски хрупким. Я старался сделать все так, как подобает самому лучшему любовнику, являясь при этом девственником. И у меня получилось. Сквозь смущение, стыд и даже страх, у меня это вышло. Мой малыш Мо стонал, выгибался, ронял восторженные и крайне тяжелые вздохи. Он не говорил не слова, а его чудесные рыжие глаза бегали из стороны в сторону, лишь изредка останавливаясь на моем завороженном и сосредоточенном лице. Он заливался краской, его зрачки закатывались, обнажавшееся красноватый белок глаз, и он испускал очередной стон. Я был чертовски аккуратен. Наверное даже слишком аккуратен, ведь малыш Мо елозил подо мной, подмахивая бёдрами мне навстречу, и скалился, показывая клыки. Я долго-долго разрабатывал его, слушая томные стоны. Мне нравилось слышать его, нравилось ловить каждый вздох, каждый удар сердца. Я знал, что облажаться нельзя, и потому много медлил. Спрашивал его о каждом собственном движении, ловил любую смену интонации на его лице, следил за тем, как тонкие рыжие брови то поднимались вверх, то трепетно опускались с легким изгибом на переносице. Вскоре они остались в одном положении в середине лба, ровно так, что между ними спокойно пролегала полоса пота, стекающая с рыжей чёлки. В уголках его прекрасных глаз собрались слёзы, медленно стекающие по щекам. Но я знаю, что это были слёзы удовольствия, возможно отчасти удовольствия мазохиста, но всё-таки именно это нежное и щемящее чувство теплилось в нем. И я старался сделать так, чтобы внутри и вокруг нас не оставалось ничего, кроме нашей искренней, свежей любви. Любви такой же чистой и невинной в своей сути, как вода в ледяных источниках, такой же искрящейся, как луч солнца на гранях отшлифованного алмаза, такой же горячей, как солнце, и непостижимо огромной, как гора ТяньШань, на закате закрывающая это самое солнце. Я утопал в этой любви, и мне хотелось окончательно умереть в ее мягких объятьях. На следующий день Мо, безусловно, ругался на меня. Он злился, ворчал и прятал взгляд, но злость его была, разумеется, не искренняя и даже, в сущности своей не злость. Да и не мог быть недовольным этот солнечный отблеск света, который был весь целиком исцелован, покусан, покрыт засосами. Мне кажется, тогда на нем не осталось ни одного живого места, абсолютно ни единого. Весь он был в моих отпечатках, моих отметинах, весь и полностью мой. Эта мысль тешит мое самолюбие до сих пор. Сейчас секс стал чем-то вполне привычным, логичным и постоянным. Само присутствие малыша Мо стало таким, как и любовь его, которую он хоть и нечасто выражает, но всё же чувственно и нежно. Он часто целует меня сзади в шею, проходя ненароком за моей спиной. Обожаю неожиданно чувствовать легкое и внезапное прикосновение его губ, такое же мимолетное, как детство или юность. Стоит мне только отвлечься от работы и отвернуться, стремительно снимая очки, как он уже успевает уйти от меня в другой конец комнаты и в ответ на мое счастливое выражение лица строит непонимающий взгляд, будто он тут не причём. И лишь приподнятые вверх уголки губ говорят мне о том, что он прекрасно осознаёт, что сделал. Почти так же происходит с поцелуями. Он не любит долгие и страстные терзания своего рта, но абсолютно не способен мне отказать. Я наоборот обожаю зацеловывать каждый миллиметр его тела, особенно лица и шеи. Как-то раз я поцеловал каждую веснушку на его теле, хоть в это и сложно поверить, особенно потому, что он успел бы избить меня быстрее. Но в последние два года ссоры между нами почти что сошли на нет. Я перестал его нарочно злить, привлекая внимание к своей персоне, он перестал распаляться по каждому поводу. Обычно, бытовуха разрушает отношения. Нам же она, напротив, помогла стать ближе друг к другу, бережнее и откровенней. Я в самом деле не знаю, что было бы со мной сейчас, если бы не встретил меня мой единственный ангел-хранитель, мой малыш Мо. Лишь ему я должен быть благодарен за свою счастливую жизнь, единственным источником которой и является он. Без сомнения, я бы давно умер от скуки или тоски в той пустой прокуренной квартире, от которой, сейчас, пожалуй, остался лишь тот запах сигарет. Спасибо тебе, Малыш Мо, что спасаешь мою никчемную жизнь, полную грехов.