Взаперти

      После того, как печать оказывается снята, к Люмин возвращаются её привычные силы. Движения становятся быстрее и резче, и также повышается выносливость. Ощущение собственного могущества слегка пьянит, и Люмин, за прошедшие месяцы совершенно отвыкшая от такой силы, порой поступает совершенно безрассудно.       И из-за этого совершает действительно досадные ошибки.       Появление Осиала — проблема масштабная, но всё-таки предсказуемая. Люмин чётко сказали держаться от Гавани подальше и в дела других Предвестников не лезть, но она не удержалась. Округлила глаза, дескать, она и думать не думала, что это выходка фатуи. Да и вообще ни одного воина из Снежной здесь толком не видела, если не считать того, с которым она спит, и пошла разбираться с древним богом. Цисин ей молча аплодировали, Моракс — пожал руку, но всё-таки отметил, что предпочёл бы, чтобы смертные справились и без неё. Чайльд, приложив руку к сердцу, упорно вызывал её на поединок.       Люмин отказывалась: — Да разве я могу? Союзника-то?       У Одиннадцатого на языке вертелось признание, что бога освободили по его инициативе, но слева стояли Воля Небес и сверлящая его взглядом Синьора. Приходилось помалкивать.       Ещё одним фактором, слегка успокоившим Чайльда, стало наличие у неё ранения. Нужно же было подставиться под одну из голов этой гидры…       Прежняя Люмин ни за что бы не допустила такой ошибки. Она бы точными ударами отсекла все головы архонта, а после помогла бы его запечатать. Золотая энергия Селестии — как Дотторе охарактеризовал её силу — без проблем бы справилась с чем-то подобным. Но эта Люмин привыкла полагаться на силу элементов и не учла, что гидро поток окажется сильнее, чем её любимый клинок ветра.       Её рёбра не оценили это решение. Впрочем, не смертельно. Пройдет.       Люмин прощается с адептами и смертными, игнорирует драматический момент между Предвестником и Властелином Камня — ей бы не стоило лезть, но мысленно она на стороне фатуи — и направляется к выходу из города.       — Постой, — звучит оклик кого-то, кто создаёт слишком много шума для приличного дипломата, — принцесса, я тебя провожу!       Люмин не нравится новая кличка, а ещё её слегка раздражает навязчивость Одиннадцатого. Часть неё думает, что придушить его — вполне вариант. Другая же считает, что такие предложения должен желать Дотторе.       Почему-то это её успокаивает. Ревность — это всегда хорошо.       — Не стоит, — ровно отвечает она. Даже Паймон была бы лучшей компанией, чем рыжий Предвестник. А летающую консерву нигде не видно уже почти три недели, и Дотторе искренне надеется, что оно и дальше будет так.       Это ведь значит, что лекарства помогают.       — Да ладно тебе, Люмин, мы же друзья! — Люмин поджимает губы, желая оспорить это утверждение, но в итоге всё равно этого не делает. Она из первых рук знает, как сложно быть фатуи за пределами Снежной. Особенно Предвестником — тем, от кого представители других стран хотят избавиться охотнее всего. Вряд ли у Чайльда были здесь друзья, помимо Сянлин и пресловутого Властелина Камня. И сейчас их количество сократилось вполовину. — Куда идёшь?       — В долину Гуйли, — честно отвечает она.       Обычно её путь лежал в гостиницу Ваншу, но сейчас только середина дня, и надеяться застать там Дотторе бесполезно. Люмин и так не видела его двое суток. Она скучает.       — Вот как, — что-то в глазах Предвестника слегка меняется, когда он слышит эти слова, — весьма… интересный выбор места. Думаю, я не зря решил тебя сопровождать!       Он смеётся, словно бы только что выдал удачную шутку. Люмин его веселья не разделяет. Чайльд наверняка надеется скорректировать её путь так, чтобы она не набрела на лабораторию Четвёртого.       Но именно туда Люмин и идёт.       Дорога выходит довольно длинная, и Чайльд за это время успевает рассказать огромное количество баек о Снежной. Люмин всё ещё считает его надоедливым, но сейчас степень его надоедливости очень сильно соответствует Паймон, и Люмин, машинально привыкая, уже не считает его прям настолько уж невыносимым. Справедливости ради, его слова куда осмысленнее, чем у воображаемой феи, как бы оскорбительно это не звучало. Паймон, чтоб её, всё-таки её личное подсознание.       И это подсознание у неё туповатое.       Вскоре пейзажи вокруг наконец сменяются равнинами, и впереди возникают очертания руин.       Чайльд демонстративно вздыхает: — Опять одни сплошные руины. Пыль и грязь, да и только, — Люмин кивает. Вход в них и правда довольно пыльный, чего не скажешь о тайной базе фатуи внутри. Дотторе очень внимательно следит за рабочим местом, так что там и пылинки не найти, иначе головы летят раньше, чем успевают выдать хотя бы одно оправдание. — Мы ведь туда не полезем?..       — Полезем.       — Но зачем? Разве там есть что-то интересное? — и снова это демонстративное пренебрежение в голосе.       Люмин слегка улыбается, думая, что из него бы получился вполне неплохой актёр: — Да. База фатуи.       Чайльд останавливается, и теперь уже смотрит на Люмин совсем другими глазами.       — Так ты знаешь… Надеюсь, ты осознаёшь, что я не буду просто смотреть, как ты будешь пытаться проникнуть внутрь? Я довольно грозный противник, знаешь ли.       — Не волнуйся. Битвы не будет. Меня пропустят.       Чайльд лишь выгибает бровь, но что-то ответить не успевает. Из-за каменной колонны появляется дежурный застрельщик, тут же вскидывая оружие на них обоих: — Стой! Дальнейший проход восп… — он отсекается, и даже маска не мешает Люмин видеть, как на его лице проступает понимание, — г-господин Предвестник, госпожа Люмин. Добро пожаловать. Проходите, пожалуйста.       На лице Чайльда отчётливо видно изумление, и он поворачивается к ней: — «Госпожа»? Ты как-то связана с фатуи?       Люмин смотрит на него, как на дурачка: — Я ведь уже говорила.       — Неправда. Всё, что ты говорила, так это то, что ты как-то встречала одного из Предвестников. Точка.       — Нет. Мне довелось встречаться с Предвестником, не каверкай мои слова.       — А в чём разница?       — Это процесс.       Чайльд всё ещё озадаченно моргает, потом переводит взгляд на сопровождающего их застрельщика, а после — звонко смеётся. Кажется, у него даже слёзы выступают на глазах.       — Это лучшая история из всех, что я слышал за последнее время, уступающая только тому случаю, когда Чжун Ли полдня проискал кокосовую козу, — Люмин понятие не имеет, о какой кокосовой козе идёт речь, но решает, что ей недостаточно интересно, чтобы спрашивать, — ладно, с этим частично разобрались. А что это за Предвестник-то?       Люмин смотрит на искренний интерес в глазах Чайльда и думает, что в своей оценке его умственных способностей она несколько погорячилась. Они с Паймон явно на одной волне.       Кажется, застрельщик думает также, потому что они оба молчат, глядя на Одиннадцатого.       — Ты так и планируешь молчать? Принцесса, это нечестно!       К этому моменту они уже заходят на территории исследовательского комплекса, и голос Тартальи эхом растекается по каменным коридорам. Несколько проходящих мимо фатуи останавливаются, чтобы в ужасе посмотреть на говорившего. Сопровождающий их застрельщик нервно сглатывает, в священном ужасе глядя на Одиннадцатого.       Чайльд и это замечает, но всё-таки не может сложить два и два.       — «Принцесса»? — звучит мягкий низкий тембр, в котором, тем не менее, отчётливо заметна угроза. Из ближайшего помещения выходит Дотторе.       Вместо привычного пиджака на нём длинный лабораторный халат. В правой руке зажата папка с документами, на лице — маска, на груди…       На секунду Люмин застывает в ступоре и испытывает сильнейшее желание себя ущипнуть. Ей же это чудится, так? Она, конечно, как-то в шутку сказала, что имидж иногда можно и менять, но…       Но с каких пор два обычных ремешка превратились кожаную портупею, идущую от чокера до груди, опоясывая её в два круга?.. у Дотторе нет ни метательных кинжалов, ни стрелкового оружия. Так какого… Святая Селестия, почему он так одет?!       — О, Дотторе, сколько лет, сколько зим, — Чайльд или не замечает, или намеренно игнорирует тон Доктора. — Интересный костюм.       Разумеется, разумеется Чайльд тоже обращает на него внимание, и Люмин думает, что это возмутительно.       Она в несколько шагов оказывается возле Дотторе, уверенно хватает края халата и начинает его застёгивать.       Дотторе, кажется, едва сдерживает смех, видя её заметно покрасневшее лицо.       Позади звучит голос Чайльда: —… Люмин?.. а что ты делаешь?..       — Прячу это непотребство, — честно отзывается она.       Со стороны Дотторе всё-таки вырывается смешок.       — О, это теперь так называется? И чем же оно тебе так не нравится, принцесса?       Люмин, не скрывая раздражение, смотрит аккурат туда, где прячутся его бесстыжие алые глаза: — Ещё раз так меня назовёшь, и я вспомню, где на твоём чокере регулируется ширина.       — Это новый.       Следующую пуговицу она застёгивает с особым остервенением, но халат всё-таки выдерживает. Повезло, что Дотторе предпочитает особо прочные ткани. Любая другая под её натиском бы уже порвалась.       Дотторе на это только ухмыляется, и всё, о чём Люмин может думать в этот момент, это то, что его в таком виде уже видела по меньшей мере вся база.       — Я заметила.       Она наконец заканчивает с пуговицами и отступает на шаг назад, упирая руки в бок. Дотторе только смеётся.       Эта бесполезная портупея видна даже через халат. Люмин не думала, что это может выглядеть ещё неприличнее, но каким-то образом у него получается!       До конца рабочего дня Предвестника ещё несколько часов, но это уже не имеет значения.       Люмин оборачивается назад: — Пока, Чайльд.       — Так я вроде не ухожу?..       — Уходишь.       Кажется, к этому моменту намёк всё же оказывается понят. На лице Одиннадцатого отражается целая гамма чувств, он снова смеётся, разводит руками в жесте капитуляции и всё-таки отступает на шаг назад: — Что ж, в таком случае, не буду мешать. Моё предложение сразиться всё ещё в силе, пр… Люмин! — Чайльд опасливо косится на Дотторе, осознавая, из кого он чуть не нажил себе врага. — Всем пока.       Люмин кивает на прощание и терпеливо ждёт, пока он покинет лабораторию. После чего использует поток ветра, прикрывая дверь в помещение с очень любопытными фатуи и наконец переводит взгляд на Дотторе.       Усмешка с его губ пропадает, и её место занимает оскал: — «Принцесса», значит? Я прирежу этого мальчишку, — почти шипит он, и его слова бальзамом капают ей на душу.       — Это уже потом, на работе.       — Я и так на работе.       — Нет, твой рабочий день уже закончился.       — О, и когда это?       — Когда тебе пришло в голову надеть это.       Дотторе усмехается: — Так я бездельничаю уже два дня. Интересно.       Люмин почти захлёбывается возмущением, но Дотторе смеётся, и она ничего не говорит. Вместо этого отбирает документы, оставляя их на небольшом столике справа, и толкает его в сторону личного кабинета Дотторе.       Доктору хватает благоразумия не сопротивляться.       Несмотря на то, что это вроде как и правда просто кабинет, где стоят несколько шкафов с книгами и документами, большой письменный стол и стол поменьше, занятый мелкими наработками и чертежами — что-то вроде уголка хобби, где Дотторе в свободное от работы время работает над чем-то менее масштабным, — за упомянутыми шкафами находится небольшой закуток, где стоят кровать, тумбочка и настольная лампа.       Дотторе редко ночует на работе — Люмин категорически против подобного, — но иногда заканчивает слишком поздно, чтобы потом ехать в гостиницу, так что кровать оказывается необходима. Звуконепроницаемые стены — тоже, потому что время от времени Люмин навещает его здесь.       — Всё ещё искренне не понимаю, чем тебя так не устроил мой внешний вид. И зачем было застёгивать пуговицы, которые тебе же сейчас придётся расстёгивать обратно.       Люмин снова краснеет, но возразить нечем. Примерно этим она и планирует заняться.       Она тщательно запирает дверь, не желая сталкиваться больше ни с кем посторонним и думая, что давно пора купить сюда табличку «не беспокоить». Дотторе считает, что, в случае чего-то срочного и напрямую касающегося его проектов, можно поднять руководителя даже из гроба — не то, что из постели.       Это один из тех вопросов, в которых Люмин не согласна с ним абсолютно.       Как только с дверью оказывается покончено, она снова подходит к нему. Халат она застегнула на совесть, и сейчас перед ней встаёт вопрос: по-быстрому разобраться с пуговицами или слегка потянуть время. Оба варианта кажутся одинаково привлекательными.       Она льнёт ближе, наслаждаясь ощущением чужих рук на талии, очерчивает пальцами выступающую через ткань проклятую портупею и всё-таки переходит к пуговицам.       Пальцы на этот раз путаются, потому что Дотторе попутно стягивает с неё шарф и приникает к шее. Первые несколько секунд ей слегка щекотно от чужого дыхания и задевающих кожу волос, а потом на миг становится больно, когда он слегка прикусывает кожу. Иногда Люмин думает, а не пытается ли он оставить ей шрам — зрительное доказательство того, что она принадлежит ему. Но собственное тело явно против таких собственнических мотивов, и уже к следующему утру на ней не остаётся ни следа.       В какие-то моменты это раздражает даже саму Люмин, и очередную пуговицу она чуть не отрывает.       Дотторе меняет траекторию и на этот раз кусает уже за мочку уха. У Люмин ноги подгибаются от этого действия, и она думает, что, наверное, не устояла бы, если бы он крепко не сжимал её в руках. Рвано выдыхает и наконец заканчивает возню с халатом. Дотторе, судя по движению губ, слегка улыбается. Он с её платьем тоже разобрался — все застёжки были расстёгнуты, и от него требуется его просто снять.       Дотторе сдёргивает его одним резким движением.       И Люмин машинально дёргается в сторону, издавая болезненное шипение.       — Что за?..       На белой ткани осталась кровь. Люмин полдня думала о том, какой же степенью удачливости нужно обладать, чтобы не только подставиться под водяную гидру, но и отбить себе ею рёбра и содрать кожу. Иронично, но платье при всём при этом совершенно не пострадало, если не учитывать катышки, появившиеся на обычно идеально ровной ткани — даже крови на нём не видно. Собственное тело, в принципе, тоже. Синяк — не критично. Кровавая ссадина — тоже. Ничего такого, что не зажило бы к утру.       Но кожу она разодрала до крови, и уже начавшая затягиваться рана намертво прилипла к ткани. О чём она вспомнила только в этот момент.       Кажется, очередной романтический момент она испортила уже вполне самостоятельно.       Дотторе стоит несколько секунд, переводя взгляд с платья на Люмин и обратно, а после срывается в сторону письменного стола. Мгновения после на свет извлекается большая белая коробка с алым крестом на ней. Вопросов о том, что это, не возникает.       — … всё не так страшно, как выглядит, честно.       — Не заставляй меня сомневаться в твоей дееспособности, мисс рыцарь, — Люмин слегка хмурится, пока Дотторе перебирает содержимое коробки, — раздевайся и ложись животом на кровать.       Она бы предпочла услышать эту фразу несколько в другом контексте.       — Кроме спины всё в порядке, честно.       Дотторе демонстративно снимает маску, и одного взгляда на него хватает, чтобы понять, что как-то спорить бесполезно. Люмин тяжело вздыхает, перешагивает так и оставшееся на полу платье и молча бредёт в сторону кровати, беспрекословно исполняя требование и упираясь лицом в подушку. Ссадина и правда несерьёзная, но крови почему-то много. Люмин старается лишний раз не шевелиться, но думает, что уже немного залила простынь. Капли крови стекают по бокам.       Дотторе приходит почти сразу же за ней с несколькими предметами в руках. Сначала аккуратно стирает кровь, выясняя площадь «боевого ранения», а после пропитывает марлевую повязку чем-то коричневым. Люмин заранее готовится к приступу жжения, зная, что йод — это больно. Но жжение не наступает. Дискомфорт в принципе минимален, и Предвестник ловко крепит повязку клейкой лентой, заканчивая перевязку.       — Спасибо, Доктор, — Люмин поворачивает голову набок и улыбается, наблюдая, как Дотторе методично отстёгивает застёжки на перчатках. Зачем ему вообще настолько длинные перчатки? Он ведь даже не воин?..       Дотторе в ответ поджимает губы и смотрит с осуждением: — С тобой действительно только доктором и становиться. По-моему, мы уже говорили о том, чтобы ты не утаивала актуальную информацию о своём состоянии.       — Я просто забыла про это, честно.       — Как же, — Люмин только закатывает глаза, — что с Паймон?       — Ничего. Как не было, так и нет.       Дотторе аккуратно складывает флаконы обратно в коробку, но от нотаций воздерживается. Ему в принципе подобное не свойственно — Дотторе говорит что-то только один раз, больше не повторяясь. Если собеседник не услышал — это проблема собеседника. Если Люмин забыла — что ж, это скорее общая проблема, но в своём конкретном случае Люмин старается не забывать.       Потому что видит, что это расстраивает.       Как только коробка и пресловутые перчатки оказываются на тумбочке, Люмин тянет руку к Дотторе, переплетая пальцы. Машинально массирует подушечками чужие костяшки и говорит: — Знаешь, давно хотела спросить, а зачем тебе ремешки на перчатках?       — Чтобы не сползали.       — Но ведь у тебя перчатки буквально по локоть. Даже если они слегка сползут, ничего страшного.       Дотторе слегка вздыхает, кажется, считая что вопрос немного глупый.       — Я работаю в лаборатории, Люмин. Иногда с опасными реактивами. При такой работе кожа должна быть максимально закрыта. Иначе это чревато проблемами.       — Техника безопасности, — с пониманием кивает Люмин.       — Личный опыт, — отвечают ей, и Люмин наконец понимает, что за бледные круги-шрамы видела в районе запястий.       К нынешнему имиджу Дотторе явно пришёл не сразу.       Мысль эта вызывает странное чувство, и Люмин думает, что было бы лучше, встреться они на пару столетий раньше. Тогда Дотторе был безрассуднее и не таким поломанным. И Люмин была значительно лучше, чем сейчас. Из них бы вышла замечательная и почти что нормальная пара, Люмин бы обязательно уберегла его от большинства ошибок, а он её от безумия.       Но чем больше она об этом думает, тем меньше находит вероятным. Скорее всего, ведомые собственными идеалами, целями и неумением вовремя остановиться, они бы просто уничтожили друг друга.       Дотторе нынешний — блеклая тень безумца, что когда-то вылетел из Академии. В нём говорят опыт, опасливость и старые шрамы. Дотторе говорит, что именно ошибки создают человека, как опытные руки мастера превращают кусок необработанной глины в шедевр. Люмин сложно с ним согласиться — по крайней мере, её саму вылепили не они, а скорее внешнее воздействие, но с Дотторе всё иначе.       Ему собственное изречение до боли подходит. И за это Люмин и ненавидит, и любит его прошлое одновременно.       Судьба подарила ей её самого родного человека, предварительно правильно сломав. Это ли не ирония.       Люмин тянет чужую руку к себе и мягко касается запястья губами. Дотторе, кажется, слегка удивляют её махинации, но не сильно. За эти месяцы Доктор уже успел привыкнуть к её импульсивной натуре. Люмин придется постараться, чтобы действительно его удивить.       — Ты опять себе что-то придумала? — вместо этого спрашивает он. Люмин кивает, понимая, что он не слишком далёк от истины. Слышится вздох. — Вот и что с тобой делать?..       — Я люблю тебя. Ложись со мной.       Дотторе на признание ничего не отвечает, но это и неудивительно. Это Люмин любит говорить о своей любви: шёпотом, еле слышно, в полный голос, иногда даже кричать… словно доказывая не только самой себе, но и миру, что это истина. Что она действительно любит этого человека. И что он любит её в ответ.       В противоположность Люмин Дотторе об этом не говорит. Каждое слово его наполнено весом и силой, поэтому повторяться он в принципе не любит. Слова о чувствах для него и вовсе нечто сложное, поэтому чаще всего слова Люмин встречаются молчанием.       И поцелуями, потому что в мире многое можно сказать, без слов.       Дотторе выпутывает из захвата свои пальцы и наконец начинает раздеваться. Сначала обувь, потом штаны… Тянется к своей бесполезной портупее. — Оставь, — просит Люмин.       Он усмехается: — Рубашку тоже оставить?       Люмин всегда против рубашек, тем не менее, на этот раз она кивает. Дотторе если и удивлён её решением, то ничем это не показывает. Вместо этого он отходит к тумбочке и достаёт из неё тёмный флакон масла из шелковицы — его Люмин узнаёт мгновенно. Сама покупала.       Первой мыслью становится желание встать и наконец прильнуть к нему, но Дотторе, кажется, что-то задумал, так что Люмин не двигается, ожидая его действий или каких-то указаний. Дотторе снимает колпачок, выдавливает небольшое количество масла на ладонь и равномерно наносит его на обе руки. Что он?..       Спустя несколько секунд Люмин чувствует прикосновение. Дотторе проводит пальцами вдоль позвоночника, двигаясь от шеи вниз. Очерчивает плечи, чуть надавливая, рёбра… с ними действует особенно аккуратно, избегая место ранения. Куда сильнее давит на область поясницы и спускается вниз.       До Люмин преступно долго доходит, что именно он делает, пока фокус движений не смещается на её бёдра.       Что ж, это первый в её жизни массаж, и он вышибает из Люмин все мысли и, кажется, даже дыхание. Она с силой стискивает пальцами наволочку подушки и старается успокоить пульс.       Не выходит. Дотторе вводит в неё пальцы, сразу же задавая темп. Много времени на получение разрядки не требуется — Люмин закусывает губу и шумно выдыхает, слегка прогибаясь в спине. Думает, что вечер завершился куда раньше, чем она планировала.       У Дотторе на этот счёт явно другие мысли, потому что секундами спустя она слышит почти что над ухом: — Мисс рыцарь, я ещё с тобой не закончил.       Её берут за локоть и переворачивают на спину. У Дотторе взгляд и улыбка безумца. Люмин думает, что, встреть его кто-то ночью, испугался бы до смерти, тут же перебрав в уме все варианты того, как его могут убить. У Люмин ни капли страха ни в глазах, ни в душе, потому что, вопреки фасаду, она видит то, что за ним скрывается.       Каким бы безумцем Дотторе не казался с виду, он слишком осторожничает во всём, что касается Люмин, и этот раз — не исключение. Хотя, казалось бы, уж кто точно должен понимать, насколько проста и неопасна та ссадина, так это он.       Дотторе нависает прямо над ней, кажется, раздумывая, что делать дальше. Скользит взглядом по шее, переходит на грудь… думает преступно долго для такого момента, поэтому Люмин берёт дело в свои руки.       Кровать не настолько широкая, чтобы позволить им обоим лечь плечом к плечу, но Люмин — почётный рыцарь Ордо Фавониус, и у неё большой опыт сбивания противников с ног.       Ей хватает нескольких мгновений, чтобы поменяться с ним местами и фактически сесть верхом. От чужого возбуждения её отделяет лишь тонкая прослойка ткани, так что ёрзает она весьма намеренно. И смотрит прямо в глаза.       Дотторе отвечает ей усмешкой: — Какая нетерпеливая.       Люмин кивает — спорить тут не с чем. И наклоняется вниз, целуя.       Это безобразие, которое Дотторе называет портупеей, не даёт ей покоя. Люмин не то, чтобы разбирается в моде, но она читала некоторые книги, которые ей давала Лиза. Львиная доля из них была весьма сомнительного содержания и обладала весьма провокационными картинками, исходя из которых Люмин сделала вывод: это безобразие либо носится для конкретной цели, либо… для не менее конкретной цели, но надевается на голую кожу. Дотторе, видимо, выбрал для себя промежуточный вариант, совершенно не ознакомившись с правилами приличия.       Люмин разрывает между желанием выбросить это непотребство или же оставить для постоянного применения. Оба кажутся одинаково заманчивыми.       Она частично расстёгивает рубашку, запуская пальцы под ткань и ремешки. Прилегает искусственная кожа плотно, почти не оставляя зазора, тянуться тоже не желает.       Люмин отчасти интересно, не мешает ли эта штука дышать, потому что та и на шее прилегает аккурат к коже.       — Тебе нравится чувство асфиксии?       — … я не понимаю, ты спрашиваешь или предлагаешь?       — Я уточняю, — Люмин берётся за материю, идущую от шеи, и слегка тянет на себя. — У меня много вопросов к твоим чокерам.       — Чокеры не мешают, — Люмин сверлит его взглядом, чувствуя, что в сказанном кроется продолжение. Дотторе выдыхает, — а портупея, возможно, совсем немного.       Сколько он там в ней ходит? Два дня?       — … я её сниму.       — Ты пытаешься это сделать уже час, слабо верится.       Люмин недовольно хмурится и стучит Предвестнику по плечу, но тот только смеётся в ответ. Она только сейчас подмечает, что ремни и правда не дают сделать полноценный вдох. Желание оставить эту портативное орудие пыток исчезает мгновенно.       Люмин сожжёт его на заднем дворе.       — Чтобы я тебя в подобном больше не видела.       Дотторе на это ничего не отвечает, и она абсолютно уверена, что в следующий раз он появится в чём-то даже более возмутительном. Остаётся надеяться, что это она увидит сразу, а не через два дня.       С шеей она заканчивает быстро — благо, застёжка такая же, как и на обычных чокерах, — а вот с портупеей приходится повозиться. Но когда она отправляется к ней в инвентарь, Люмин понимает, что вполне готова к продолжению.       Смотрит на Дотторе и спрашивает: — Масло.       Повторяться нет смысла, и Люмин сильно сомневается, что смогла бы провести такой же обжигающе чувственный массаж, поэтому действует по классике. Размазывает небольшое количество масла по ладони, а затем и по члену, проходясь от головки вниз и так несколько раз.       — Дразнишь, — выдыхает Дотторе, не особенно-то спрашивая.       Люмин слегка приподнимает уголки губ: — Дразню.       Её хватка исчезает также быстро, как она и появилась, и вскоре член оказывается у неё внутри. В дополнительном масле явно не было особой необходимости — Люмин словно бы ожидала этого момента весь вечер.       Руки Дотторе ложатся к ней на талию, заставляя увеличивать темп и насаживаться глубже. Люмин прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ощущениях — жарко, томно, хочется большего… Хочется быть ближе, насколько это вообще возможно, и она почти ложится сверху, опираясь локтями на чужой торс. В голову машинально приходит мысль, что сейчас бы те ремни точно пригодились — держаться за них было бы куда удобнее, чем за тонкую белую ткань.       Дотторе приподнимает ей подбородок, вынуждая снова открыть глаза и посмотреть на себя. Жадно целует, сминает чужие губы, по-хозяйски проводит языком по зубам… Люмин отвечает тем же, и мгновенно чувствует привкус крови. Даже не удивляется — Дотторе весь такой. Хочешь не хочешь, а если приблизишься слишком близко — обязательно порежешься.       Но её эта мысль не остановила ни один раз.       В ушах стоят только стук сердца и собственное дыхание. Люмин, кажется, машинально царапает чужую кожу, чувствуя внутри поток семени, и почти сразу после этого доходит до разрядки сама. Замирает, слегка жмурясь, после чего с шумом выдыхает и пересаживается на кровать. Тянется и думает, что, наверное, не так она представляла себе свою будущую жизнь. Определённо не так. Ей виделись бесконечные приключения и путешествия вместе с Итером, огромное количество загадок, сражений и тайн. Но...       — Пришёл новый приказ. Через три дня мы отправляемся в Натлан.       Люмин кивает. Это явно не тот формат приключений, на который она рассчитывала, но он ей тоже нравится.       — Надо будет сказать Сяо, что я не смогу помочь ему на фестивале фонарей.       — ... это ещё кто?..       Вместо ответа Люмин только смеётся и целует. Дотторе уточняющих вопросов не задаёт, но справки на незнакомое имя всё-таки наведёт. В этом она уверена. Но это потом, а пока их ждёт продолжение вечера.

***

      Пульчинелла с теплотой относится, пожалуй, ко всем коллегам, но, если кого и выделяет среди них, так это Тарталью. В конце концов, именно его он столько времени обучал и гордился как родным внуком, когда Царица даровала мальчику титул Одиннадцатого. Тем не менее, в нынешние дела Чайльда он старается не встревать, зная, что подобные действия не одобрил бы ни один из Предвестников. Царица поступает также, давая подчинённым полный карт-бланш.       Разумеется, кроме тех случаев, когда их действия мешают общей цели, но большая часть Предвестников достаточно умна, чтобы таких ошибок не совершать.       Как-то вмешиваться и давать советы Пульчинелла не собирается, но всё равно машинально замирает, видя Тарталью, покидающего приёмный зал Царицы. На нём привычное форменное пальто, перчатки, маска, которую он категорически отказывается нормально носить и... портупея?..       Пульчинелла присматривается, но всё равно упорно не видит стрелкового оружия на Одиннадцатом. Следовавшая за ним Синьора тоже молчит, выдавая свою озадаченность лишь выражением лица. Чайльд улыбается обоим: — Здравствуйте, товарищи.       Пульчинелла собирается поздороваться в ответ, но позади него слышатся шаги, и к присутствующим присоединяется Сказитель. Скарамучча выразительно кривит брови и, вкладывая во взгляд и голос всё презрение, на которое способен, едко интересуется: — Думаешь, это поможет научиться стрелять?       Чайльд, кажется, не сразу понимает, о чём тот говорит, но в итоге смеётся и качает головой: — А, ты об этом. Нет, не думаю.       — Чайльд, что это? — всё-таки спрашивает Пульчинелла. — Не припоминаю подобной детали в твоём гардеробе. Для чего тебе портупея?       — Я недавно видел Четвёртого. Он, вроде как, женится.       Пульчинелла озадаченно кивает. Новость и правда шокирующая, но это совершенно не отвечает ни на один из его вопросов.       — И что? Решил приодеться к его свадьбе? — скептически тянет Синьора.       Чайльд качает головой: — Не, но по Ли Юэ я теперь буду ходить только так. Раз уж даже у него сработало... До встречи, товарищи. У меня скоро корабль!       Это совершенно ничего не объясняет, но Пульчинелла думает, что Чайльду виднее. Эх, молодёжь-молодёжь. Остаётся надеяться, что своего он всё-таки добьётся. И что новую моду среди Предвестников случайно не породит, потому что взгляд у того же Сказителя до неприличия задумчивый.       — Входите, — подаёт голос один из стражей, — её величество готова вас принять.       Увидеть остальных в подобном обмундировании?.. Упаси Царица.