Храм имени Гето Сугуру

      В каждом новом сне — твой прежний облик, твоя улыбка блёклая, редкая и всё тот же тяжёлый взгляд. Твои волосы звёздной россыпью, чёрным космосом расползаются по плечам, и мне так нестерпимо хочется твой портрет обнять. Я устал от тебя. Я скучаю по тебе. И я бы убежал от тебя подальше, убежал от улыбки и взгляда твоего тяжёлого, от волос цвета космоса, от боли в сердце — ноющей, колющей, да только бежать у меня нет возможности.       Да и некуда мне, если честно.       Мои ноги и руки налились свинцом, мне нужен полный покой. Но я иду дальше, с твоим чётким образом перед мутными хрустальными глазами, ведь жизнь — это путь. Ты мне так рассказал однажды (и не только ты, конечно, но в моём храме всё о тебе одном).       Бремя Сильнейшего — проклятый амулет, он на грудь мне давит нещадно. Раскачай посильнее — как маятник — рёбра пробьёт насквозь и смешает их осколки с кровавым месивом каши из лёгких. У тебя на груди был такой же.       Ты пришёл в мою жизнь, чтобы преподать жестоких уроков сполна. Я выучил их все, Сугуру. И венцом творения моей души стал храм имени тебя. Потому что только ты показал мне — Сильнейший не тот, кто не может треснуть. Сильнейший за каждую трещину свою держится мёртвой хваткой, изо дня в день не позволяет своему сосуду развалиться, рассыпаться на мелкие кусочки, разметаться крохотной пылью.       Сильнейшие — тоже люди, совершенно не Боги и даже не близко к ним. Но когда ты пришёл в мою жизнь — море стало по колено, а горы по плечо. И я впервые почувствовал себя счастливым. Я впервые почувствовал себя живым. Ты вдохновлял меня, но тогда я ещё всего этого не понимал, конечно.       Для меня ты стал ненавязчивым смыслом жизни, невесомым спутником во всех приключениях подростковых, неловких, бессмысленных и беспощадных. Ты стал моим другом близким, первым шрамом невидимым на шее, рассечённым удавкой крепкой, первой морщинкой на идеальном лице, первым соперником, первой любовью. Ты стал для меня всем — и это всё забрал же с собой, исчезнув из жизни также внезапно, как в неё ворвавшись.       Ты научил меня любить, и любовь эту отдавать окружающим безвозмездно. Оказалось, что любовь — вполне восполняемый источник, её невозможно растратить до конца, пока рядом остаются люди, любящие меня тоже. А до встречи с тобой я совершенно этого не понимал, не задумывался, да мне и так было хорошо, казалось. Но на самом деле я могу давать миру ещё больше, чем просто силу.       Ты показал мне это.       Ты научил меня плакать, и слёзы эти не вымывают всю боль из души, но силы восполняют мои безграничные. На самом деле, ничего безграничного нет — даже пустота, окружающая меня, имеет свой предел. Кажется, ты обратил мои техники против меня же, Сугуру. Иначе как объяснить постоянно сосущую изнутри пустоту после твоего ухода? Слёзы не лечат, не исцеляют и не помогают — это всё мифы и сказки для детей.       Ты показал мне это.       Ты научил меня жизнь ценить, и не важно — свою ли, чужую. Рядом с тобой мне всё казалось, что смерти будто не существует, пускай она преследовала по пятам. Просто я знал — нас двое, ты рядом. И вместе мы обязательно что-то придумаем. Так было всегда, пока ты не ушёл. И я остался с бременем своим наедине. И я похож на бездомного Бога, забытого и покинутого всеми, но эта была лишь иллюзия. Ценность жизни в том, что пока я есть — мир сохраняет своё хрупкое равновесие. Я деталь слишком сложная, угловатая, неправильная и неестественная — совершенно не вписываюсь в каноны. Я деталь тяжёлая, в сплетение мира плотно корнями вросшая, и моя потеря дорого обойдётся людям.       Ты показал мне это.       И с тобой моё бремя бременем вовсе не казалось — мы всё делили пополам, преодолевали невзгоды играючи, выходя из воды сухими. Мы двое — Сильнейшие. Я повторял это вслух, как мантру, а ты только улыбался бесформенно и мне никогда не отвечал. Ты знал, что уйдёшь? А я и подумать не мог об этом.       А я и подумать не мог, что быть Сильнейшим одному так больно. Я и подумать не мог, что моим главным испытанием, проходящим изо дня в день, будет борьба за себя самого. Не внешняя, внутренняя. Я и подумать не мог, что держать свой сосуд в сохранности будет так сложно. Он испещрён тысячью маленьких трещин, их можно, конечно, залить клеем наглухо и тут же потерять лицо. А можно отпустить себя, развалиться осколками, щепками, рассыпаться пылью жалкой и разметаться по неровной поверхности равнодушно слепого мира. Но Сильнейшие на такую блажь права не имеют.       Бремя Сильнейшего — вовсе не проклятый амулет, но удавка на шее. Прекрати балансировать — затянется беспощадно, тонкие хрупкие кости перемелет, переломает с оглушительным треском и будет лишь насмехаться над беспомощным, бездыханным телом, болтающимся где-то между. Твоя удавка уже затянулась.       Мне пришлось убить тебя. И я всё ещё жалею об этом. И моя скорбь по тебе занимает отдельную нишу. И поэтому я воздвиг этот храм — храм имени Гето Сугуру, чтобы хранить в нём всё самое важное, нужное. Всё жизненно необходимое мне прежнему, Сатору из прошлого, наглого, душного, глупого и безрассудного. Для него это как глоток воздуха, как почва под ногами, как ночное безлунное небо над головой, так болезненно напоминающее о тебе. И поэтому, в каждом новом сне — твой прежний облик, твоя улыбка блёклая, редкая и всё тот же тяжёлый взгляд.

Я устал от тебя.

Я скучаю по тебе.