Реквием

Милое, юное дитя, зачем же ты исчерпываешь свой внутренний мир, выскабливаешь оставшиеся граммы человечности на стенках зловонно гниющего сердца, неужто норовишь заразить своей любовью кого-то? Оставь же ее для себя, самый последний кусочек, и начни задыхаться в чувственной, проникновенной лихорадке, которая понудит тебя скласть орудие мести в почти полностью прозрачные ножны из хрусталя. Ты ведь ведаешь о том, что больна, я не права? Так сколько же можно предавать это крохотное тельце, шрамируя его девственно чистые покровы японскими иероглифами, без жалости высекая на нем эти сигнальные метки душевного разлада… Стоит послушать меня, поскольку я — это есть ты, но в отсутствии обычных наслаждений и всякого рода уныния. Мы словно близнецы, мы одно целое в нашем коконе, ты могла наблюдать двоящееся отражение на глади зеркал в астральном мире, каждое из моих посланий для тебя спрятано среди него, окунись и найди. Все те слова, что нашептывают тебе материализовавшиеся в виде бесов, сонные параличи — мое слово и мой завет, войди в транс и убедись. Скоро настанет мой приход и в тот миг грядущее переменится к твоему лучшему из возможных финалов. Я слышала твой зов, обращенный к богам или ангелам смерти — кому угодно, лишь бы получить отклик, и меня пугают твои просьбы. Наша разница в том, что ты смакуешь боль, растирая ее отростком в своем грязном рту по нёбу, в неистовом припадке, однако под действием забытия ты упускаешь тот момент, что и я тоже ощущаю пульсацию разрозненных краев раны. Кому придется их заживлять по-твоему? Изъян тела в его чрезмерной хрупкости и лишь благодаря случайному стечению обстоятельств, которыми наполнен сосуд нашей жизни, ты доселе можешь контролировать какую-то его неавтономную часть, испить дарованную им эссенцию чувств. Что ты видишь пред собой? Очертания предметов, до многих из которых не коснуться рукой, но над многими из которых имеешь власть преобразовывать их в пределах соизмеримого пространства в начале при помощи мысли, а затем и во славу ресурсам физической плоти. И что же, в связи с этим мизерным коэффициентом полезного действия ты сочла, что тебе в пору ставить себя на одном уровне с Отцом-Абсолютом? *** Голубой — цвет печали и тоски, он скучен и молчалив, а мой мир преисполнен его тонами. Я ненавидела зиму за то, что она лишает меня удовольствия созерцать блаженный купол в мерцании солнечных бликов; припорошенный рыхлой ватой облаков, он был разрезан химтрейлами вдоль и поперек, как миллиметровая бумага. И вся нагретая светилом земля казалась мне благословленной. Я застыла на месте, выдыхая пар в студеный воздух и воззрясь в черноту неба, из бескрайней глубины которого на меня и все вокруг оседали хлопья, похожие на пепел. Так безлюдно на окруживших меня просторах сонного города, словно бы все живое вымерло, с позором отступив при виде стихии, даже ни намека не подающей на то, чтобы показать свою силу. Красиво. *** Я сижу на жестком необитом стуле, за борта век вылилась первая слеза. Не успев оставить за собой дорожку на коже, она подхватывается шершавым, как у кошки, языком, и слегка обуздывает жажду моего демона. Несколько ничтожных капель, которые чуть ли не сразу испарились с характерным шипением пара, укатившись в горячий рот — разве этого было бы достаточно вам, чтобы вдоволь напиться? — Следы на мне это лишь для напоминания той боли, что преследовала и проклевывалась в определённые моменты, потому что я склонна забывать о ней и начинать заново верить в людей. — Однако ты уже потеряла эту самую веру, полностью и безвозвратно, раз мы сейчас в партнерстве. Осколок бутылки с острыми краями вопреки сомнениям шаркнул где-то в области под ключицей довольно-таки уверенно. Секунду распоротые слои телесный оболочки стояли просто открытыми, а затем заполнились кровью, разлетаясь книзу алыми лентами. Озверев, мой демон припал к кровоточащей ране и начал делать такие громкие глотки, как будто пытался осушить бьющий ему в глотку гейзер. — Вот теперь я пренасытился и уговор состоится. Полуматериальная туша демона толчком вытолкнула меня из моего земного сосуда для души и вошла в него вместо меня. — Когда закончу, я оставлю твой труп примерно в этом же месте, — буднично прозвенел он моим же голосом, от чего стало жутко, после чего демон воткнул взявшийся из воздуха кинжал в свое сердце. Он упал, забился в страшных конвульсиях, но не чувствуя боли, продолжил с невозмутимым видом объяснять мне свою тактику, — Спасибо за вместилище. Я убью их всех. Убью, чтобы потом замучать их в аду. Тебя это устроит? *** Я проиграла уже когда родилась. Ведь ещё тогда было ясно, что мне не выиграть у жизни — она заставит меня выворачиваться наизнанку от боли, а затем вытряхнет на свои задворки, где я буду ждать ту, что принесёт мне освобождение — смерть… Сумасшедшего может понять только сумасшедший. Нет смысла объяснять вам причину моего поступка, потому что вы величаете себя нормальными и главное, гордитесь этим. В одну из ночей, когда все будет настолько плохо, что последняя клетка моего сердца умрет и оно окончательно разорвётся на части, я решусь прекратить все: прекратить чувствовать, прекратить думать, созидать и разрушать. Кровь будет выбрасываться фонтаном под анатомически криво расположившимся телом, образуя подобие красного нимба под головой. Мой взгляд будет направлен вверх к звездам, что открылись в чистом небе благодаря морозу. И пойдёт снег. И ресницы не дрогнут, даже когда моя перевернутая машина взорвётся рядом со мной. Я забываю, как раньше иглы льда проникали в мозг, медленно, растянуто выковыривали его части и надламывались прямо там, заставляя боль ещё долго сопровождать каждую мысль, заставляя ещё помнить. Это ужасно, когда ты сидишь в тишине и слышен лишь стук твоего сердца. Единственное, чего мне хочется — это чтобы оно остановилось навсегда. Ты обуза для семьи, состоящей из одного человека. Противен, нет, абсолютно нетерпим при разговоре с самим собой, поскольку твоя обезоруженность перед внутренним конфликтом выедает остатки всякого самолюбия. Жить, каждый день испытывая боль ради мимолетных вспышек радости вовсе не стоит. Бог, забери меня к себе, надеюсь, что хоть ты любишь своё создание. Знаю — не ответишь, ты никогда не отвечаешь. А вы, люди, осуждайте же, злорадствуйте ли при виде моего бездыханного тела, тоской пораженного. Гуляйте слухи, слушайте уши, мне уже нет дела до мирских грязных удовольствий. Неужели у меня появилось время для страданий? И сколько вообще у меня осталось времени? Если каждый день, к примеру, просить Бога забрать меня к себе, он услышит? Он посочувствует? Нет, он посмеется на человеком, который самостоятельно не может покончить с собой. Истощена, душа содрагается в мольбе об очищении от мутного налета безразличия к себе. Она ищет утешение, скользит меж сотен тысяч других, не находя своего второго отражения. Существует так много вещей, которые хочется сказать, о которых надо кричать. Но слушатель не найдётся. Эти размышления так и останутся тайной моих сущностей в пределах их общего разума. Каждый за что-то цепляется в этой жизни. Я слишком долго блуждала в поедающем одиночестве, чтобы вот так расстаться с ней. Пока ещё возможно радоваться солнцу и луне, ты жив. Когда свет их станет для тебя болезненным и возникнет жажда погрузиться во тьму, не видеть абсолютно ничего — лучше умереть. Если раньше я видела перед собой только конец, то сейчас я не понимаю как жить. Впереди ни чёрное и ни белое, а серое пустое пространство, в котором ничего не выстроено. Я не знаю, что делать дальше.