репортаж.

Дневник. 1 мая. Решился вести записки! Идею эту я подхватил от своего приятеля – оказывается, такая в недавнее время пошла мода. По его рассказам, такие записи часто фигурируют во всякого рода захватывающих делах. На месте убийства находят дневники жертвы, в которых подробно описаны действия маньяка-преследователя, в журналах для высокого общества публикуются ранние дневниковые записи только-только взошедшего на пьедестал юного гения, повествующие о его истории успеха. А я чем хуже? Правда, журналов для высшего общества я не читал, а детективные истории приводят меня в состояние тревожное и болезненное, но сердцем я чувствую, что это дело обязательно мне необходимое. Пусть мой приятель и нашел мое рвение забавным, мимоходом упомянув мою "настолько не насыщенную событиями жизнь, что писанину мою можно будет читать взрослым и детям на ночь вместо сказок и колыбельных", я не откажусь от этой затеи. Жизнь моя вскоре переменится! И уж тогда-то точно мои записи без внимания не оставят. Зимой собираюсь отправляться в областной центр, чтобы попытать счастье и устроиться в редакцию какой-нибудь крупной газеты. В прошлом году я окончил учебу и сейчас на полставки работаю корреспондентом в мелкой местной газетёнке. Странным совпадением оказалось, что в этой самой газетёнке работает, кажется, дальний родственник моей матушки. Матушка моя замечательная женщина! Поддерживает меня во всех моих начинаниях, пусть пока меня и подстерегают только неудачи. Материалов для исследований нет, мастерству высасывать новости из пальца я наотрез обучаться отказываюсь, а с должности меня упорно стараются сместить. Это все оттого, что в этом месте решительно ничего не происходит! Все покрылись пылью, никакого движения! Каждый день проходит по одному и тому же сценарию. Я люблю предсказуемость, мне нравится четко следовать планам, но это лишь из-за слабости нервов! Не ставить же крест на своей карьере из-за такого пустяка? Всегда можно найти компромисс между тем, что нужно, и тем, чего хочется, как говорила моя матушка! Она, кстати, сейчас в лечебном круизе. А мечтаю я стать известным репортером. Чтобы мои статьи и снимки украшали первые полосы газет! Всегда быть в курсе происходящего, руку держать исключительно на пульсе, в первых рядах наблюдать за разворачивающимися событиями и запечатлять их, шокировать общественность откровениями, обличать знаменитостей, проводить разнообразные расследования, в конце концов, открывать правду народу – вот, что меня влечет! Правда, мой лечащий врач как то раз в беседе со мной упомянул мою природную любознательность и совершенно обыкновенное человеческое стремление держать все под контролем в негативном ключе, обозвав паранойей и манией и посоветовав не потакать своим желаниям, делая упор на формирование и укрепление воли. Глупость и вздор! Ничего безосновательнее в жизни не слышал. Мне лишь нужно стоящее дело, расследование, с которым я смог бы доказать, что достоин быть в штате. Да. Одно лишь интересное дельце. 3 мая. Вот и начались события! Приятель мой таки выкусил. Сегодня был приглашен на прием по случаю юбилея, кажется, супруги давнего знакомого (по должности, прошу заметить, генерала, а то и офицера!) отца моего хорошего друга и коллеги, который, если не ошибаюсь, сейчас работает в типографии (недавно у него родилась третья дочь). Приглашен был очень косвенно, посредством упорного и аргументированного убеждения того самого моего друга в том, что буду вести себя подобающе. Не понимаю я его отношения! Я ведь не дитя малое. Не люблю навязываться, но пока поймешь, что ты, оказывается, навязываешься, пути назад уже не будет. В конце концов, предложив свои услуги как фотографа, я смог добиться приглашения. А какой обещается прием! Проживают именинница с супругом в отдалении от города, в старинном фамильном особняке и владеют кучей земли. Ни дать ни взять – аристократия! Аристократы… Это ведь такой кладезь слухов! Происшествий! Я всегда любил расследования из мира знати. Вот так прочитаешь: "Выяснилось, что такой то богатей много лет проворачивал финансовую оферту, но наши специалисты его раскрыли и сейчас он находится под следствием" или "Такая то аристократка заложила фамильные драгоценности, чтобы сбежать с любовником к морю, а ее супруг, прознав, застрелил бедного работника ломбарда и сейчас находится под следствием" и радуешься. И думаешь, сколько же еще таких богачей по земле ходит, нераскрытых. Да, расследования я всегда любил, а знать все таки боялся. И в животах они, наверное, на выход носят все до одного свои скелеты из платиновых шкафов, чтобы никто в их отсутствие их тайны не раскрыл, и ленты у них благодарственные через плечо похожи на удавки – шея больно толстая, вешают их петлей под груди и поясницу. В шляпках у этих надменных белолицых женщин наверняка по два револьвера. Когда начну публиковаться – обязательно предам огласке свои частные исследования о том, как понять, хорошо ли стреляет дама в шляпке и успеете ли вы бежать, если неаккуратно примете ее шубу. В продолжение опубликую статью о том, куда в таком случае бежать. Представьте, первая полоса газеты: "Багамы или Исландия? Где вас не достанут судебные повестки и угрозы ее мужа?" Как бы то ни было – мне очень нужно стоящее дело, а в гнездовище богачей этих дел пруд пруди! Не составит же им труда поделиться одной единственной сплетней? 5 мая. Сегодня бал! Бал, оказывается, маскарад, чего я совсем не учел. В связи с дорогостоящим лечением моей матушки за границей денег у нас значительно поубавилось, так что траты на образ (наряд и маску) меня, честно сказать, озадачили. В сжатые сроки я привел в порядок свой парадно-выходной костюм и одолжил уже у другого приятеля старую его карнавальную маску (мало ли, что подумал бы обо мне первый! дурак дураком, мало, что напросился, так еще и обирает). Маска потрепанная, на вид из папье-маше, изображающая не то печального арлекина, не то расстроенную напудренную женщину с изогнутыми бровями и красными щеками. Маска как маска. В обязательном порядке беру с собой записные инструменты – настроен серьезно и сегодня намерен выцепить сенсацию! позже. Прибыли вместе с приятелем около восьми часов вечера к самому разгару празднества из-за задержки экипажа в пути (так и знал, что не бывать всему гладко! А если те самые выдающиеся подсудные богачи уже ушли?). Очаровательный особняк у этой супружеской четы, но на свой вкус я сделал бы менее аляпистыми рельефы на колоннах, да и кусты у входа совсем ни о чем. Не то, чтобы я видел множество особняков, но… Судить, конечно, не мне. Но, падая с балкона верхнего этажа, кто-то мог бы повыкаловать себе все глаза об эти кусты. Я, например. Ничего, значит не следует выходить на балконы. Войдя прямиком с порога в главный бальный зал, я так и застыл у входа, замявшись. Говоря прямо, я и правда не знаю, как себя следует вести. Вокруг сновало бесчисленное количество официантов, стояли фуршетные столы с дорогими напитками и такими же дорогими закусками. Можно ли мне?.. А если нет? А если на мой приход уже не рассчитывали, и отдали положенное мне другому? А если я по незнанию выпью что то, что в мечтах не смогу оплатить? Или съем? А вдруг заберу порцию во-он того мужчины с толстым животом, обвешенным орденами? Я ведь никогда не выберусь из долгов! Так ничего я и не попробовал, простояв, скучая, весь вечер. Не страшно, меньше пищи для желудка, больше пищи для размышлений. Танцующие пары курсировали от одного края залы к другому, а я проводил свой анализ. В дальнем углу на диванчиках примостилась стайка незамужних девушек. Почему незамужних? Видели бы вы, как они стреляли в каждого мимопроходящего глазами, а затем начинали торопливо перешептываться. Все они были в платьях с короткими рукавами и перчатками выше локтя. Все без шляпок. Одна тонкая, как спица, другая длинноволосая, словно русалка, а третья рыжая до неприличного. Многое указывало на то, что они еще в поисках, но что интересного могло бы с ними произойти? С другой стороны, мне было бы несоизмеримо легче с ними работать, так как опасность быть подстреленным кем то из них или засуженным кем то из их кавалеров резко падала, но как же готовность пойти на риск? Зря я ее дожидаюсь? Нет, они не подходят. Чуть поодаль отдыхала пожилая дама, похожая, прошу меня извинить, на жабу. Она, думаю, тоже была недовольна безвкусными рельефами на колоннах порога, так как сидела чернее тучи, надвинув на глаза гигантских размеров шляпу. Нет. Не в этот раз. На басящих около закусок мужчин в мундирах я старался не оглядываться. Нужно что-то менее опасное для жизни. И был один джентльмен… Что-то меня в нем зацепило. Сначала я подумал, что зацепило точно так же, как в женщине с боа из страуса или двух музыкантах в поросячьих масках, но потом понял, что это что-то на другом уровне. Это было в его манере: как загадочно мерцали его глаза полынью из прорезей венецианской маски, закрывающей полностью лицо, как струился шелк рукавов его идеально шитой и подогнанной сорочки, как спускалась с плеча длинная русая коса, как его длинные-длинные и тонкие пальцы в белых перчатках обнимали ножку бокала, как грациозно и почтительно он предложил девушке в скромном атласном платье и кроличьей маске руку, как изящно и элегантно он выписывал с ней по залу круги, будто они знали друг друга наизусть, будто паркет – каток, а они всю жизнь были партнерами в фигурном катании. Что-то было в том, как он приподнял маску и увлек ее в поцелуй. Я был уверен, что раньше они не виделись. Это было что-то с чем-то, что-то, что я не могу дословно описать. Может это интуиция сработала? Чутье? Третий глаз? Шестое чувство? В других меня цеплял скандальный вид, истеричность в повадках и вороватый взгляд, но он, он, он такой аристократ, которого жаждет разоблачить каждый. Загадка, красивая, сложная, жестокая, что-то поистине непривычное и неясное для обыкновенного читателя, драматичное, жуткое и что ни на есть сенсационное. Он произвел на меня впечатление такого человека, сложного, который на первый взгляд приятен в общении, как и большинство, а может даже и более, а на самом деле, например, ворует драгоценности бедных незнакомок на вечерах и перепродает втридорога, а если копать еще дальше, то похищает этих незнакомок и заставляет читать скороговорки, а еще дальше – немедленно убивает ту, что запнется, и съедает. Это все, конечно, преувеличение, но видели бы вы его! Сам этом его вид кричит о том, что ему есть, что скрывать! Такие красивые и таинственные люди созданы для преступлений – их очень приятно разоблачать. Я, на самом деле, не то, чтобы люблю загадки. Я сам не умею быть загадкой, это, на мой взгляд, бремя для меня и окружающих, от которого я последних и горю желанием избавить. Я не отказался бы, если бы кто-то делал это за меня, но, к сожалению, доверять никому кроме себя я не могу. Так что я стремлюсь разгадывать загадки, от которых и меня самого бросает в дрожь, так как хочу чувствовать свою значимость, а на данный момент он – моя мишень. Я обязан узнать о нем больше. позже. Минутой ранее я (переборов получасовые сомнения! Казалось мне, что я знаю недостаточно манеры и этикет, чтобы обращаться к даме, так еще и к высокопоставленной, и что любое неверное слово в ее сторону гарантирует мне пять лет каторги, но от этих мыслей я уже избавился. Все же, любой на моем месте должен быть решительнее и предприимчивее, но я упорно работаю над этим!) с трудом выловил из толпы восторженно кудахчущих леди преклонного возраста виновницу торжества, Мадам-Старую-Сплетницу в маске с золотыми перьями, зависимую от драмы и табака в равной мере (если судить по ее гнилым желтым зубам, да, очень гармонируют с маской) которой, как оказалось, лишь бы пригласить как можно более гостей, совсем ничего конкретного о них, на деле, не зная. Нет, не подумайте, я не сержусь и не собираюсь оскорблять женщину почтенного возраста, отмечающую, кажется, 65 - 70 юбилей, но следствие мое по ее вине могло бы надолго приостановить свой ход. К счастью, одна из ее сопровождающих поняла, о ком идет речь, и, перебив мой нескладный рассказ, поведала, что этот загадочный джентльмен прослыл похитителем женских сердец, так что его присутствие на балу способствует созданию нужной атмосферы. Что он, также, по слухам, промышляет контрабандой чего то запрещенного из-за границы, что имеет связи в преступном мире, что скрывает под маской что-то поистине ужасное, а тех девушек и юношей, в сопровождении которых он покидал светские приемы, никто и никогда более не видел. Другая дама, оборвав ее, начала утверждать, что этот господин впервые появился в их обществе и вообще в голове у той произошла несусветная путаница, а контрабандой занимается не кто иной, как пузатый джентльмен в маске хорька. Третья дама тут же заверещала, что джентльмен в маске хорька фальшивомонетчик, а интересующий меня господин похищает и продает в рабство туркам молодых девушек и юношей. Еще несколько женщин в пестрых масках начали перепалку, в ходе которой выяснилось, что интересный мне господин изменяет своей жене, запрещает дочери обучаться наукам, на прошлой неделе был замечен чьим то мужем в пабе, играющим в преферанс, недавно приобрел крупный земельный участок и с большой вероятностью каннибал. В конце концов все сошлись к тому, что мало что известно об этом загадочном субъекте в приличном обществе. Я поблагодарил почтенно всех рассказчиц и поспешил отойти, а сейчас размышляю над услышанным. Ну просто золотая жила! Все таки любой слух имеет под собой человеческий домысел, а я, как репортер, должен суметь докопаться до правды, иначе не избежать мне угрызений совести. Все, что мне удалось узнать от самой именинницы, так это первую букву имени искомого, да и то с натяжкой. "Вильгельм, Варлам, Варфоломей, Вестер… Дорогой, я не до конца понимаю о ком вы!" Пусть будет господином В. позже. По секрету скажу, что фотография даётся мне в чем то лучше, чем написание текста, так как концентрация моя ни к черту, но и над этим я упорно работаю! Когда попросили меня к инструменту, я сразу же переполошился и начал нервничать. Спасибо Господу, что все прошло относительно гладко. С самой середины фотографии смотрит глуповатыми глазами именинница, рядом стоит ее муж в орденах, а чуть поодаль на ступенях крыльца расположились и остальные гости. Самое главная и радостная новость – господин В. попал на фотографию! С самого краю, втащенный девушкой в кроличьей маске. Когда пойду проявлять пленку, попрошу сделать еще одну копию снимка и оставлю ее себе. Репортаж начинается! *** – Держи. – Из дорожного саквояжа вытаскивается жестяная коробочка, перевязанная нитками. На прицепленном ярлыке подпись аккуратным почерком – "чай". Темными провалами глазниц сверкает со дна сумки маска. – Мяту не нашел, прости. Договорился на другую поставку. – Спасибо. – Руки ощупывают переданную коробочку и неловко откупоривают крышку. Носом ныряя в запах бергамота, незрячая улыбается, на секунду обнажая клыки. – Пахнет хорошо. 7 мая. Итак! Что же я знаю о господине В.? Точно знаю, он высокий, выше обыкновенного, с длинными волосами, предположительно зелеными глазами, галантен, вежлив, учтив, живет где то в близлежащей области (не пристало такому, как он, ездить за сотню миль!), не женат, соответственно без детей, значит живет один. То, что доподлинно неизвестно и подлежит проверке: имя, начинающееся с буквы В, занятия контрабандой, похищения, фальшивомонетчество. Измены и все по отношению к дочерям мы отметаем, так что остаётся еще, кажется, каннибализм. Гремучая смесь. Где же его искать? А где вообще обитают аристократы, кроме как на балах, в бутиках и ломбардах? Что ему, скажите на милость, сдавать в ломбард?.. <> Пришел к выводу, что господин таки был женат. Посудите сами: ему на вид не менее, думается, тридцати, он располагает неким опытом в отношении женщин, из-за чего так легко очаровал ту даму в кроличьей маске, он никак не мог оставаться без внимания! Никак! Мне очень жаль внезапно стало этого господина. Не могу поверить, что жена от него ушла, я бы ни за что так не поступил на ее месте. Даже если он маньяк, как бы она заметила это, чтобы убежать достаточно рано и остаться живой? По маньякам всегда видно, что они маньяки, они лысоватые и с гнилыми зубами, а по нему совершенно не видно. Если я расследую его дело и обнаружу убийства, меня обвинят в том, что я все выдумал, так он хорош собой. Думается мне, что его жена скончалась от лихорадки. А почему от лихорадки?..<> 10 мая. Забрал из печати сегодня фотографии, взялся рассматривать отведенную мне копию и внезапно не обнаружил там нужного мне господина. Точнее как, он, конечно, был там, стоял все на том же месте, в той же позе, точно так же, если не приглядываться. Я пригляделся. На его месте стоял лишь только его костюм! Я точно помню, что на правом плече у него лежала коса. Не тонкая, не неприметная, совершенно точно русая коса. На фотографии ее нет! Скажу больше, на фотографии совсем не видно его волос. Он будто человек невидимка, одетый в рубашку и перчатки. Маска его висит в воздухе. Какая то глупость и бессмыслица. Неужели проблема была в объективе? Может на этапе печати что-то произошло? Это ведь непременно случайность! Странная, нелепая случайность, которая смешала мне карты. Ничего, помню я его, на счастье, замечательно. 30 мая. Надолго забыл об этих записях, так как для удобства собирал информацию в другом месте, но вчера вот произошел пренеприятный разговор с начальством. В связи с моим недавним увлечением масштабным расследованием о Господине В., о котором я неоднократно говорил и упоминал, что хочу собрать достаточно материала перед тем, как публиковать результаты, моей производительностью были крайне недовольны. По правде говоря, я и правда не выпустил ни одной статьи с тех пор, как увлекся фигурой Господина. А увлекся я серьёзно. Мое начальство смотрело на меня с жалостью и в конце месяца уплатило половину от той половины жалования, что мне полагалась. Я стал плохо спать, еда мне стала мало интересна, отчего, возможно, ухудшился и мой вид. Но как же здесь спать! Откуда здесь время на еду! Стал реже появляться в офисе, так как обшаривал местные земельные конторы и учетные книги заведений общественного назначения на предмет любого намека на господина В. (времени на объяснения уходила масса и от многих я так ничего и не добивался). Я исписал две тетради полностью возможными вариантами, посетил моих знакомых профессоров из университета, поспрашивал у них насчет каннибализма, а позднее неудачно зашел в участок, выспросить о последних похищениях и заявлениях на фальшивые деньги, за что мне дали в глаз и тут же выгнали. Все таки что-то они скрывают! Я уверился, что стою на верном пути и копаю в правильном направлении. Денег у меня оставалось немного, так что пешком я исходил все приближенные к городу участки, узнавая у прохожих, кому же принадлежит то или иное имение, и нашел его, то самое. Нашел! Мне настойчиво предложили взять отпускные до того момента, как я почувствую себя лучше и готов буду вернуться к работе, а пока мое место займет стажер. "Съездите, развейтесь, успокойте нервы, подлечитесь в конце концов, а там и видно будет." Посоветовали брать пример с моей матушки. Я не смогу остановиться, пока не приду к разгадке. Отпускные будут мне на руку, так как теперь у меня появилась возможность поговорить с господином В. с глазу на глаз, хотя бы пару минут, просто проверить некоторые свои догадки, а затем собрать все воедино и заново проанализировать. Ничего, вернуться всегда успею. 1 июня. Сегодня иду в поместье! Выдвинулся за город после обеда, стараясь избежать солнца, что нещадно жарило около полудня – дорога предстоит долгая, окольными путями, большей частью через лес. Поместье его стоит в пяти-шести милях от города. Взял с собой на всякий случай все необходимые вещи: деньги, документы, материалы по делу, письменные принадлежности, некоторое количество одежды и пули, доставшиеся мне давно в шутку от школьного моего приятеля. Не знаю, где найду при нужде револьвер, но все, что от меня зависело, я сделал. Мало ли, что произойдёт! Уезжая кораблем на юг, на служение тюркскому хану, мне могут понадобиться и документы, и деньги, и пули. позже. В пути уже пару часов, прохожу, наконец, через мост. Река здесь протекает спокойная, по весне разливная, но купание в ней строго запрещено из-за возможности заболачивания берегов. Кажется, когда то здесь кто-то даже утонул. Да, да, точно, то ли женщина-машинистка, то ли ее дочь, но после этого купание там и запретили. Места тихие, и если сплавлять туда мой труп, то найдут его еще не скоро. Не могу избежать таких мыслей из-за того, что однажды, в попытках переубедить меня насчет будущей профессии, мне сказали, как бы так… Что журналистов не то, чтобы очень жалуют. Особенно разнообразные нечестные и богатые влиятельные люди. И часто убивают, оставаясь безнаказанными. Поэтому я аристократии и опасаюсь. С тех пор у меня, если можно так выразиться, некоторая паранойя на этот счет, он от карьеры своей мечты, или, как выражаются доктора, "идеи-фикс", я не откажусь. позже. За последние несколько часов произошла целая череда событий, но я расскажу все и по порядку! Добрался я около девяти часов вечера и не был встречен никакого плана лакеем, что было ожидаемо, так что самостоятельно я двинулся в сторону ворот. На удивление нашел их открытыми! Если честно, я совершенно не знал, как бы добрался до дверей, окажись они закрыты. Этот момент я, к сожалению, не продумал, так что здесь началось мое везение. Взойдя на порог здания, меня накрыло странное чувство. Возможно, это была внутренняя моя тревога, пусть я и стараюсь убеждать себя в ее отсутствии, ведь если ее не замечать, то она медленно начнет сходить на нет и не будет цепляться за мысли, превращая их кошмарные вереницы надоедливых вопросов, как это со мной часто бывает. Самое неприятное, что ты можешь по случайности сделать, так это заметить свою тревогу. Тревога, она ведь как дикие собаки! Чувствует страх и наверняка имеет блох. Мелких, противных блошек, что будут копошиться и шнырять у тебя в голове как на собачьем пузе. Блошек, которые своими писклявыми голосочками будут нашептывать тебе в уши разнообразные сомнения. Не люблю насекомых! Нет, нужно всеми силами наступающую тревогу игнорировать, а то начинается дурацкий приступ паники из за приступа паники. Вспоминая советы докторов, по дороге к имению я старался представить самый страшный и неблагоприятный исход для себя, а потом подумать о его последствиях, чтобы понять, что они вполне разрешимы, пусть я и был давно убеждён, что способ нерабочий. Подвел он меня и в этот раз, так как в конце я пришел к тому, что оказываюсь либо захороненным в безымянной тюремной могиле, либо зарытым заживо в лесу. Оба этих варианта вытекали из негативной реакции господина В., если бы он узнал о том, что я предпринимаю попытки под него копать и в чем то обвиняю. Только в одной ситуации господин В. подаёт в суд, я не могу собрать достаточно денег на адвоката, отправляюсь за решетку и погибаю в ходу жестокой тюремной драки, а в другой он просто напросто заказывает меня у убийц - головорезов или убивает собственноручно. Ничего, я был уже в пути, так что дороги назад не было. Так я хотя бы понимал, что меня ждет! Так вот, обратно к моему странному чувству. Это, конечно, могла быть и тревога, но я все таки склоняюсь к версии, что такое ощущение во мне было вызвано состоянием, как ни странно, порога. Очень это был красивый, широкий, убедительный и важный порог. По колоннам ползли роски плюща, сухостой пробирался в отверстия между вензелями и цеплялся за брюки, растительность так и норовила забраться в дом и поглотить его полностью. Не буду спорить с достоинствами этого порога, но до чего же он был вытоптан! Грязно-серые плеши чужих следов на камне лестницы формировали углубления, в которых скапливалась вода и мог бы расти мох, не вытаптывай его снова и снова гости. Бетонные перила шли трещинами, крошились под пальцами, пачкались побелкой, предупреждали кучками сигаретного пепла. Пепел был и на земле. Создавалось впечатление, угнетающее впечатление, что я здесь не первый и не единственный, почувствовал я себя незначительной песчинкой среди барханов и каплей в море, как будто тут же приуменьшилось мое рвение, как будто до меня были тысячи таких же, как я, и после меня будут. Смутило это ощущение меня, так как господин В. в моей жизни к этому моменту успел стать важной персоной, пусть мы и не были знакомы, у меня в голове уже прочно сформировался его образ и мысли мои были заняты по большей части именно им. А еще неловко я себя чувствовал, предположительно, из-за возраста здания. Такие дома у нас уже давным давно не строили. Мне казалось, что уже сотни и сотни таких же любителей сунуть свой нос в жизнь господина В. обивали этот порог за долгую жизнь имения, и каждого из них оно встречало одинаковыми выбоиными лестницы и кучками пепла на перилах. Но, с другой стороны, я уверился, что мой визит не станет для господина потрясением и не потревожит его в значительной степени. Мысли сильно мешали друг другу прийти к логическому завершению и физически от этого мне было только хуже. Руки тряслись пуще прежнего, сердце бешено колотилось, дыхание сбилось и голос дрожал. Думаю, не таким образом должен выглядеть репортер перед лицом великой разгадки, но над этим я еще успею поработать. Господину и в самом деле оказалось, что скрывать под маской! Высокий, тонкий и кажущийся полупрозрачным мужчина вышел встретить меня к дверям и я узнал в нем незамедлительно господина В. Узнал я его в том числе и по длинной русой косе, которая служила мне весь предыдущий месяц опознавательным знаком. И вот оно что: всю левую часть его худого, вытянутого, точеного лица покрывали ужасные шрамы от ожогов! Шрамы были, кажется, полностью зажившие, старые, но от этого не менее жутко и горько было мне на них смотреть! Бледная (даже чересчур бледная) кожа сама на себя наслаивалась, расходилась, перетекала из одних причудливых форм в другие, кошмарно деформировалась местами. Я остро почувствовал жалость к этому человеку, вынужденному жить в глуши и ходить на светские приемы в маске. Мне срочно захотелось его обнять, или хотя бы пожать ему руку! Руки его были в перчатках, а сам он выглядел по высшему разряду элегантно. Приталенный жилет, атласная рубашка с широкими рукавами, жабо! Сколько я видел в своей жизни жабо, а видел я их не много, но именно его меня, почему-то, привело в абсолютный восторг. Не обратил внимания на его обувь, к сожалению, но расслышал эхо от стука каблуков, когда он приближался. А приблизился он, кстати, со значительной скоростью! Может, он кого-то ждал? Я сказал ему, что был наслышан о нем и хотел бы завести с ним знакомство, пригласить, может быть, отужинать. Господин В. попросил меня зайти и предложил виски. Я, конечно, хотел отказаться, но язык не повернулся. Я господину представился, а он, в свою очередь, попросил обращаться к нему Вереск, так как это старое его прозвище в кругу друзей, а сам он давно живет один и привык говорить лишь с ними, так что привычнее ему будет слышать от кого бы то ни было свою кличку. Что-то здесь не чисто, сразу мне подумалось, наверное он понял, всего меня понял, почему и решил не представляться настоящим именем, и мне следует начинать собираться в тюрьму, но теперь хотя бы кличка его мне известна. Называть для удобства я продолжу его Господином В. Считай, одно предположение подтвердилось – начинается действительно на букву 'в'. позже. В продолжение своей удачи, сегодня я впервые отужинал у Господина В. Не берусь говорить, что отужинал вместе с ним, так как за всю трапезу он совершенно не притронулся к еде! Сказал, что не был голоден. За едой я рассказал ему все таки с пары бокалов виски о том, кем и над чем работаю. То есть да, конечно, предмета расследования я не рассказал, но о расследовании упомянул. Упомянул также вскользь о шатком своем финансовом положении, о том, что оказался отстранен на время от работы, просто в течении беседы, а Господин мне тотчас предложил остаться до окончания расследования у него, раз за квартиру мне пока расплачиваться затруднительно, все равно ни коим образом я его не стесню, а как я закончу с его написанием и отдам в печать, у меня точно появятся деньги и, если захочу, я с Господином с легкостью расплачусь! Я не мог упустить такой шанс, просто не мог! Вот она, моя удача! 5 июня. Сегодня за завтраком Господин В. объяснил мне, что должен будет на какое то время отлучиться. Я тут же почувствовал себя неловко, так как мне и до этого казалось, что пребывание мое здесь несколько затянулось, тогда как квартира моя пустовала. Не осмелился я высказать своих сомнений, так как подумал, что проявлю неуважение к гостеприимству Господина, да и в голову мне пришла мысль, что он может и не согласиться на повторную встречу в ближайшее время, ибо я успел уже порядком ему надоесть, а материала мне все еще не хватает. Решил, мол, раз Господин будет в отъезде, у меня появится отличный шанс прилежнее осмотреть все комнаты имения и разузнать о нем больше, исходя из его убранства. Конечно, не без мучений я перешел к исполнению этой затеи – не так воспитан. Сказать честно, пусть я и питаю часто страшное любопытство к чужим делам, но нахожу лазание по чужим вещам неприличным и некультурным! Как лазание по карманам или сразу, сбив прицел, лазание в чужом белье. Но я же, черт возьми, журналист! Нужно привыкать! Мы с Господином успели стать хорошими приятелями за последние несколько дней. Желая разузнать от него самого что нибудь, наверное, компрометирующее, (пусть теперь, когда он повел себя по отношению ко мне так честно, мне и было очень стыдно и я чувствовал себя в долгу) я рассказал ему чуть ли не всю историю собственной жизни. С Господином вообще можно разговаривать часами. Он, скажу честно, замечательный слушатель, каких я редко встречаю. И пусть я и замечаю за ним часто странности (в доме нет ни одного зеркала! шторы всегда задернуты, даже днем, а освещение только свечное. я подозреваю, что он не желает видеть своего лица, и с этими подозрениями питаю невообразимую к нему жалость и сочувствие), Господин с каждым днем мне нравится все больше и больше, а под суд его отдавать и не хочется. Ничего, стоит мне разок влезть в его вещи, так я, наверняка, и разубежусь. Все таки, дело мне стоит закончить. Для обследования я выбрал сразу, не теряя времени, его спальню. Она располагается там же, где и моя, на верхнем этаже, в другой стороне коридора, и обставлена точно так же. Очень чисто и аккуратно, пусть комнату эту и наполняет множество разнообразных вещей. Вещи эти он закупает в городе и перепродает людям, которые время от времени заходят к нему пропустить по бокальчику. Его друзья, как он выразился. Вчера, например, заезжали две миловидные девушки – одна из них была незрячей, она попросила Господина осмотреть экипаж, на котором они приехали. Вторая была неходячей, она сидела внутри, в то время как он делал заключение о состоянии транспорта и что-то им советовал. Пыль, сказал, и Стрекоза. Интересные у них клички. Да и сами они… Нужно будет о них расспросить. Так вот, как бы мне не было страшно и стыдно, я принялся за дело, надеясь найти какую нибудь документацию или улики, которые привели бы меня, собственно, к делу. Начал с комода, грузно стоявшего в углу. Обшарил ящики с одеждой, стараясь не создавать впечатления, что вещи перекладывались. Под стопкой рубашек нашел то, что, наверное, и искал – шкатулку! Небольшую такую шкатулку, деревянную, резную, без замка. В шкатулке я обнаружил старую курительную трубку и броши. Это не то, чтобы много, но броши изображали чьи-то глаза. На одной мерцающий, спокойный, волшебный голубой, а на другой глаз точно цвета неба в пасмурное мартовское утро, светлый голубо-серо-зеленый. Я наслышан был о таких брошах, на них, кажется, изображали глаза своих любовников или супругов, чтобы всегда носить напоминание о них с собой, но, в случае чего, не раскрывать личности. А трубка, наверное, напоминание о ком-то из них. Неплохо, но рождает еще больше вопросов, нежели отвечает на них. Впереди еще много работы. *** Работы действительно много. Осторожно снимается с картины, тихо прислонившейся к стене в дальнем углу, пыльная тряпка. Кто это? С полотна стеклянно-испуганно смотрят большие светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Она, наверное, нервничала во время работы художника, хотела выглядеть наиболее удачно. Изящные пальцы в перчатках с любовной нежностью приобнимают ее за талию. Уложенные белокурые волосы едва касаются покатых плеч. Руки неловко сложены на коленях. Одеты оба старомодно: рукава-буфы, кружевная отделка, жемчужные серьги-капли, накрахмаленный воротничок сорочки, шейный платок и выглаженный смокинг. Слева лукавый взгляд, хитро-надменная ухмылка и очаровательная горбинка, не изменившиеся, кажется, ни на день. Падающие на лицо пряди, которые он, казалось, только - только заправил за уши. Спускающаяся с плеча коса – точь-в-точь, только короче. Тоже, может, переживает – не покажет. Не рядом с ней. Рядом с ней он улыбается и уверяет ее, что она обязательно хорошо получится. Рядом с ней он с удовольствием слушает ее болтовню о рутинных делах. Рядом с ней он читает вслух стихи, чтобы ее обрадовать. Еще одно предположение оправдалось – у него действительно была жена. Как они хорошо смотрятся! Точно такая, какой представлялась. Странно, он ведь говорил, что давным-давно живет один. Один, значит. Что же, значит стены этого особняка давно не слышали заразительного заливистого смеха, которым она так ему полюбилась. Значит давно не играл в ночи граммофон, и доски паркета не скрипели от их кружащихся шагов. Значит давно, рядом с ней, он был счастлив. А без нее? Она, верно, умерла. От него невозможно уйти, будучи в здравом уме никто бы его не покинул. Все хотят, чтобы он был счастлив. Горячая слеза прочертила по щеке соленый след и со стуком спряталась куда-то в ворс ковра. И еще одна. И еще. Он ведь заслуживает всех счастий. Шаги быстро убегают прочь из комнаты. Ну какого черты ты туда полез? Он бы ни за что не стал лазать в твоих вещах, ни за что. Бедный человек. Он столько пережил, а ты себе такое позволяешь. Он к тебе с душой, а ты ему в душу гадишь. Пустыми глазницами на прощание подмигнула маска кролика, притаившаяся в дальнем углу. 25 июня. ВОТ ОНО, ТО САМОЕ, ВОТ ОНО, НАКОНЕЦ-ТО! НЕ ЗРЯ! ВСЕ НЕ ЗРЯ! Произошло таки то самое необъяснимое событие! Я нашел дело! Черт возьми, вот к чему странности! Я в шоке, но понять, шокирован я положительно или отрицательно не предстаёт возможным, так что я намерен тщательно все задокументировать. Мысли путаются! Клыки у него были, вопреки всем рассказам, затуплены, почти стёсаны, по ощущениям почти обыкновенной формы. Хотя, может быть, мой пораженный мозг меня обманывал, и взаправду две нечеловечески острые иголочки проделали аккуратные, почти медицински безболезненные отверстия на моей шее? Но до чего внезапно длинные были эти клыки! Я поразился! Совершенно не замечал я такой колоссальной длины зубов у господина за последнюю, скажем, неделю. Плохо! Как же давно он промышляет таким? Так давно, что затупились клыки! 10 лет? 100? 200? 300? Ох, надеюсь как можно меньше! Скольких же он тогда успел перекусать, как ему надоело! Как вода точит камень, так и время точит зубы. Нет, стойте, не точит, затупляет! Глупая путаница. Могли бы затупиться внезапно клыки, главное орудие, залог добычи пропитания, у молодого хищника? О, Господин В. точно хищник! Хищник высшего порядка! Но каков этот хищник! Пишу в приподнятом настроении, совершенно не чувствую слабости, пусть часы отбили полночь уже, по ощущениям, часов сорок назад. Как бежит время! Бежит, как кровь из ранки, тянется, гнется, идет волнами, как воздух вокруг, воздух в легких, воздух в горле, как пузырьки воздуха, коими насыщена кровь. Посмотрел из интереса в зеркало. На шее и в самом деле алеют две крохотные красные точки и слабые багровые следы от вполне человеческих зубов. На вороте рубашки остались пятна от капель крови! Значит все не сон! Засомневался в происходящем я лишь на минуту, и могу простить себе такую оплошность лишь возвращаясь к моему состоянию шока. Был уже глубокий вечер, когда мы с Господином находились в гостиной и обсуждали, кажется, чудеса света. Я рассказывал о пирамидах древнего Египта, так меня поражающих, рассуждал о теориях своих знакомых насчет их строительства. Как бы ни хотелось, но я совершенно не могу поверить в версию о пришельцах! Всего ближе мне бессмертные гиганты, коими раньше была населена земля, помогавшие в строительстве пирамид, а сейчас, разочарованные в людях, мирно спящие глубоко под землей. Он меня поддержал, а обсуждение с каждой секундой, с каждой его репликой становилось все более, как бы, липким? Липким, нет, вязким? Как же оно… Тянущимся? Затягивающим, вот! Может, так действовал на мое сознание голос Господина? Голос у него замечательный, певческий. Я люблю певцов, но вживую их никогда не слышал! Хотел бы я когда нибудь услышать, как поет Господин. Голос у него мягкий, бархатный, успокаивающий, убаюкивающий, гипнотизирующий, как подобает настоящему хищнику! Усыпляя свою жертву он был на удивление галантен и вежлив. Так же галантен и вежлив, как обыкновенно. Так же был смешлив, так же обходителен со мной, как с дамою, так же интересен, так же искрил харизмой, как в обычной обстановке, как при свете дня, пусть плотные парчовые шторы его не поднимаются и не впускают в комнату свет ни минуты в день, а свечи горят без устали. Так же был загадочен и удивителен. У него в глазах чуть пуще обычного играли отсветы пламени, взгляд его походил на костер в весеннем лесу. Очень я заворожен его глазами! Дабы не смотреть неприлично открыто на шрамы господина, я приучаю себя поддерживать зрительный контакт, пусть это и дается мне с трудом. Всегда в его глазах огонь, здесь нет ни одной лампочки или горелки, никакого искусственного освещения. Опишу я и себя! Скажу, что, дав себе вольность, находился в расслабленном и увлеченном положении духа, о чем то горячо рассуждал, чувствовал, что раскраснелся и позволил себе расстегнуть верхние пуговицы рубахи, перед этим, кажется, подумав, что поступаю неприлично, но не успев ухватиться за эту мысль. В остальном выглядел и чувствовал себя совершенно обыкновенно. Мы сидели на софе, чуть поодаль друг от друга. Очень мне приглянулась эта софа! Старинная софа, обитая тканью с очаровательными сложносплетениями узоров. Врезались мне в память капли моей собственной крови на этой софе, там, среди узоров. Какое же замечательное все таки убранство у Господина в доме! Взять только одну мебель, чего она стоит! Резные ножки, вензеля, перила, кажется, ручной работы, может даже иностранных мастеров! Правда, очень тихо. Думаю, в своем рассказе я убегаю от произошедшего все дальше и дальше, потому что мысли мои как снежный ком, запущенный с верхушки горы, с неостановимой скоростью и напором катятся в неизвестном направлении. Но тогда я, конечно, увлеченный разговором, не замечал многого вокруг себя. Не заметил замечательного убранства, на которое так обращал внимание днем, не заметил я и того, что Господин вдруг замолчал, хотя всеобъемлющая тишина должна была ввести меня в напряжение. Мне, привыкшему к разговорам с самим собой, так как собеседники мои всегда быстро меня покидали (часто я слышал, что крайне надоедлив и беседы со мной – пустое, но приучился не обижаться!), достаточно было и своего собственного общества. Хотя, несмотря на то, что говорил на протяжении какого то времени я один, мне было очень приятно, что господин так внимательно меня слушает. А слушал он меня неотрывно, рассматривал, и, даже, кажется, кивал! Не заметил я и сокращения дистанции между нами, что прояснилось для меня только тогда, когда в нос мне сильнее прежнего ударил запах луговых трав – замечательный парфюм господина В. Очень, очень близко он от меня находился. "Смотри. Я тебе покажу чудеса." "Готов?" Тогда я, наконец то заметив, но, конечно, ничего не поняв, как порядочный человек, патриот, и, на удивление, все еще репортер, ответил было без единой запинки "Всегда готов!" К чему? Почему? Зачем? Хорошо, подумав, я признаю, что запинки были. На букве "в" голос предательски дрогнул! Всегда были с ней проблемы. Может, роль в произошедшей на букве "д" запинке сыграла дрожь? О, как я дрожал! Не могу унять дрожь я и сейчас. Меня трясет, мелко, дёргается глаз. Нервы совершенно расшалились! Но, возвращаясь в гостиную, трясло меня крупной дрожью, и голос мой дрожал, и руки, и, кажется, полностью все тело. Трясло меня как от озноба, но холодно мне было в последнюю очередь! В комнате было жарко, жарко нестерпимо, воздух был душный, прямо как перед грозой. Считаю важным описать ситуацию как можно более подробно, чтобы передать после свои записи в руки ученых! Возможно, опираясь на них, они смогут совершить прорыв в изучении, например, антропологии? Открыть новый вид? Человек разумный кровососущий? Ох, общественность будет поражена! Аристократия обнажает клыки! Я обрету известность с публикацией этих записей, у меня будут брать интервью наперебой все газеты! К черту измены и похищения! Я стану отважным первооткрывателем, бесстрашным и самоотверженным, который на протяжении… какого то времени жертвовал своим здоровьем и рассудком, чтобы раскрыть людям глаза на ужасную правду! Меня, может быть, даже к ордену представят. Ну, за отвагу! Так вот, я находился в таком удивлении, что не смог дать отпор и застыл, изумленный, двигать мною можно было как деревянной куклой на шарнирах. Одной рукой Господин приобнял меня за плечи, а другой завел за ухо волосы. Стыдно признаться, я подумал, он собирается меня поцеловать. С места я так и не сдвинулся. В этот момент его губы коснулись моей шеи и в считанные секунды он меня укусил! От боли я скорчился на пару мгновений, но тут же все и прекратилось. Облизнул широко мою шею и отпустил. Я не помню в красках, что я чувствовал, а если и помню, то не напишу. Не было страшно, вот что скажу. Не-бы-ло. Потом, высвободившись, я убежал, потому что не знал, как реагировать. Что вообще говорят в таких случаях? Приятного аппетита?.. <> Теперь все сложилось, никого он не убивал, не обкрадывал и не похищал. Все на своих местах. <> Боже, да он ведь сам настоящее чудо света! 26 июня. Господи, как странно. Я обнаружил его на том же самом месте, на софе, даже, кажется, в той же самой позе. Он так и просидел всю ночь. Пока я пытался уснуть, продумал до мельчайших деталей разговор, но слова упорно не желали выходить изо рта в нужном порядке. Мне все еще не было страшно. Не было мне страшно ни секундочки, зато было невообразимо неловко. Зачем-то спросил, собирается ли он меня убить. Улыбнулся и сказал, что нет. Слава богу. Спросил, чего ему нельзя. Сказал, что употреблять человеческую пищу, особенно чеснок, выходить на солнце и трогать серебро. Я, на нервах, засмеялся. Все подчистую как и предполагалось! Я даже не поверил сначала. Как нелепо, наверное, выглядел этот разговор. Не хочу его описывать подробно, но скажу, что решил таки остаться у Господина. А еще, узнав о его привычном режиме, я предложил не ему пытаться днями бодрствовать, а мне ночами. Кажется, договорились. *** "Меня, может быть, даже к ордену представят." "Какое же все таки замечательное убранство у господина в доме!" "НЕ ЗРЯ! ВСЕ НЕ ЗРЯ!" По заляпанным отпечатками пальцев, чернильными пятнами и каплями воска страницам струятся надписи. Мелким убористым почерком, округлым, понятным, местами торопливым и рызъезжающимся от нетерпения; зачеркиваниями, замазываниями, вынесениями за скобки, восторженным танцем барышень - восклицательных знаков и их скрюченных отцов-генералов - вопросительных, полупрозрачным смущением точек и оправданиями запятых выписываются слова. С напускным лоском кренятся в сторону заглавия, тихо перешептываются постскриптумы, сплетничают между собой ковычки, щекочут носы рассыпчатым золотом. Светлые пряди пологом укрывают лицо от теплющегося огня свечи, спящими завитками растекаются по плечам и столу, норовят забраться в темноту чернильницы. На глянце стола разложены рукописи, последние выписки из растущей статьи, а беспокойно сопящий среди них автор крепко сжимает в руках перо. Тонкие паучьи пальцы, сбежавшие из педантичного плена перчаток, бережно убирают с розовеющих в тусклом свете щек волосы и заправляют аккуратно за ухо, обращаясь будто с фарфоровой статуэткой – не разбить бы, не поцарапать. Спящим он и вправду напоминает тонкую работу из фарфора: бледная припыленная кожа, розовые щеки, до глупого голубые глаза и вздернутый носик. Картину портят лишь едва заметные в полутьме трещинки, щербинки, паучьей сетью разреживающие фаянс: тени, синяки, глубоко залегшие под глазами, нервные покраснения в уголках обкусанных губ, зарождающиеся морщинки в складке между бровями. Не привык пока, самоотверженный. Расстроится, наверное, если не разбудить. Светлые брови, дернувшись, сходятся над переносицей спящего. Вошедший задувает свечу. Наклоняется медленно и прижимается губами к виску, ощущает как отдается беспокойное биение сердца в каждой венке. – Доброй ночи. 30 июня Обезболивающее! Перед укусом в кровь жертвы вводится обезболивающее! Сегодня снова это произошло, но теперь я уже был, считай, во всеоружии. Ладно, может быть слегка меня потряхивал озноб. Может быть, вспотели ладони. Вполне возможно и дыхание сбилось, но это все пустяки! Не обращай внимания на тревогу и она не будет обращать внимания на тебя. Хотя, все таки, если так подумать, не очень-то приятно расставаться с кровью! Вот, к чему я клоню! Совсем, в теории, неприятно! Но! Сидели мы, как и в прошлый раз, на софе. Клыки его были все такие же острые, острые как иглы, как бритвы, как пчелиные жала, как самые новые ножи, как раскаленные шилья они вошли в мою кожу, прокусили насквозь, пусть и неглубоко. Я акцентирую внимание за действии, ведь что следует обыкновенно за травмой? Боль! Но ее практически не последовало! Лишь пару секунд мне пришлось потерпеть, прежде чем приятное жжение разлилось по телу, кровь прилила к лицу, голова потяжелела. Конечности частично онемели, так что двинуться я, при желании, смог бы с трудом. В прошлый раз я был шокирован, так что не этого практически не заметил, но как мне стало спокойно! Как правильно я себя почувствовал! Господин В. был со мной рядом, приобнимал меня за плечи, губами касался моей шеи, я дышал запахом луговых трав и ничего больше не казалось для меня значительным. Какая фантастика! Как я был погружён в этот момент, но не чувствовал страха! Совсем! Почему так происходит? Если человек, спустя столько лет эволюции, вернулся к хищничеству, то почему не потерял рассудок? Почему не нападает, как дикий зверь, без раздумия? Почему сохранилось в нем человеческое? Где черта? Как с таким кровожадным образом жизни не распрощаться с моралью? Господин В. ведь настоящий аристократ! Джентльмен! Он никак не бесконтрольное жестокое чудовище, он не наслаждался бы чужими страданиями. А если наслаждался бы? Почему, нужно тогда спросить, он проявляет такие качества, как забота? Учтивость? Галантность? Зачем ему обманывать людей? Монстры ведь тоже честны! Во всей своей мерзости и отвратительности, во всей кровожадности и жестокости, они честны с человеком! Маньяки, и те честны! Люди тоже, конечно, бывают ужасные. Но плохой человек и не человек вовсе – понятия разные. Человека человеком делает самосознание и эмпатия в равной мере. Ведь человек самоосознанный отличается высокой эмпатией, сочувствием, остро чувствует чужую боль, может поставить себя на место другого. Боже милостивый, как невыносима, наверное, для вампира его жизнь! Как страшно ему ловить и мучать людей против их воли только лишь ради пропитания! Как ему больно! Ведь взять ту же дичь – животные не говорят с охотником, животные не умоляют сохранить им жизнь, не ведут рассказы о своей семье и маленьких сынишке с дочуркой, и даже животные способны вызвать такую гнетущую и разрывающую изнутри жалость, что охотник будет корить себя за убийство ради пищи. Так через что же приходится проходить вампирам? Что с них взять? Господин В. меня очевидно жалел! Он даже укусил меня неглубоко! <> *** В треснутой желтой раковине маковым цветом расползаются алые капли. Сколько из уже, две? Четыре? Восемь? В глазах двоится, голова идет кругом. Посмертие полно вопросов. Почему кровь, не циркулирующая по венам, вдруг идет из носа? Почему, если выстрелить себе в висок или шагнуть с табуретки, забравшись в петлю, останешься жив и, что самое интересное, здоров, а мигрени все равно с тобой? Спина все равно болит, стреляя не хуже револьвера? Чудом не затягиваются лишь те шрамы, которые ты получаешь до обращения. Не затягиваются и не затянутся. Кости будут ломаться заново каждый день. Вылетать из суставов и скрежетать под тяжестью тела. Примолкшее сердце будет холодным камнем в груди тянуть вниз, к обрыву, к отвесной скале, падать и биться на мелкие кусочки. Картечью, рикошетом осколков будет впиваться во внутренности, протыкая насквозь легкие, оставаясь пулями в ребрах, обрастая сверху тканями, воспаляясь, гноясь, синяками, кровоподтеками по телу, гематомами и опухолями, будет болеть до воя и скулежа. В моменте кажется, что времени мало, невыносимо мало, оно ускользает, как песок сквозь пальцы, но на деле его предостаточно. Даже слишком. Вечная каторга. Руки торопливо шарят в дорожной сумке. Жестянки с травами, газетные страницы, свертки, шприцы, ампулы, мотки ниток, ткани, сигареты, сигареты, сигареты, фляга. Фляга. Припадает, вцепляется жадно; виски со вкусом неоправдавшейся надежды. Не больше, чем привычка из прошлой жизни. Алкоголь никак не действует на вампиров, просто напросто не усваивается организмом и если что-то да вызывает, то одно только похмелье. Но пара рюмок спирта это не стейк, не батон хлеба и не овощное рагу. Его не нужно будет выблевывать, когда он начнет разлагаться в желудке. В алкоголе не заведутся могильные черви. Алкоголь пьют для успокоения. Сигареты курят для успокоения. К наркотикам прибегают для успокоения. Никакого, черт возьми, эффекта, только привычка. Алкоголизм тоже не излечивается смертью. А вот шрамы, которые ты стараешься получить после обращения – вздор. Детский лепет. Туши об себя сигареты сколько влезет – к утру не останется и царапины, если это не солнце решило тебя осчастливить. Сука. Почему об этом не предупреждали? Почему не предупреждали? Краем глаза: зеркало – глухая стена. Грязная россыпь созвездий брызг, ржавчина да следы чьих-то пальцев. Любишь ты, сволочь, напоминать. Среди злобы и ненависти золотой крошкой, самородком-обманкой можно намыть благодарность. Дешевую, ехидную, неискреннюю. Лучше ли паранойяльно избегать отражения, боясь увидеть там его? себя? или лишиться страха вовсе? Только в зеркале на несуществующей коже видно несуществующие шрамы. Разной давности, разной формы, размера, разной истошности и надрывности, разного отчаяния, разной усталости. Разных попыток опровергнуть. Разных попыток бежать. Всех – неудачных. А огонь – священный огонь – встретил его на пороге. Не успел, но остался напоминаем, поцелуем на прощание, связью с реальностью, нитью, самой первой, самой последней, каждый раз дающей начало новому полотну. Сползает обездвиженным телом по стене, кровь на чёрной ткани плаща, сбитое дыхание – привычка, наказание, неизлечимая болезнь. Все равно не задохнётся. Настойчивый стук в дверь. – Эй, слышишь, выметайся! Уже. *** Робкие лучи просыпающегося солнца украдкой пробираются в комнату через щель между шторами, освещают простыни, мятые, всю ночь не находившие себе места в постели, развороченные и дважды перестеленные. Слишком плотные, шерстяные, с начесом простыни, фольгу, а не простыни, под которыми шанс спечься до золотистой корочки выше, чем уснуть. Слишком тонкие, незначительные, невесомые простыни, тоньше несуществующей паутины по углам, согреться в которых невозможно. Чертовы простыни, которые путаются в ногах! Держат, разлучницы, хлопковыми руками, не дают выбраться из объятий и пуститься бегом к выходу. Лавируя между лужами, по дорожке к дому движется фигура, увешанная пестрыми тюками и сумками и скрытая чернотой зонта. Полы натужно скрипят под радостными, задыхающимися, захлёбывающимися шагами, резные буковые перила шатко покачиваются и повизгивают, лестница ворчит, недовольная ранним подъемом, холодит босые ступни; бессонная ночь в ожидании Его возвращения ни капли не приуменьшила прыть. Без хозяина дом пустеет; свечи, не знающие устали, не горят, не кипит кофейник, не стучат в дверь бесконечные посетители. Пусто и странно. Выбегает с нетерпением на порог, ужасная одышка, голыми ногами в лужу. На краю черного купола зонтика собрались капли. Одна, особенно задорная, со свистом щелкнула по веснушчатому носу. – Держи, золото. Хрупкие молочно-белые лепестки, солнечные серединки ромашек перебрасываются дождевыми каплями, насквозь промочив свежую газету, в которую завернуты. Тонкие руки с изгрызанными ногтями трепетно принимают букет, едва касаясь чужих ледяных пальцев, и прижимают к груди. Аккуратно, бережно, благодарно. Уверяя себя, наконец, в реальности происходящего. Он в порядке. Он здесь. Он вернулся. Он меня не оставил и не оставит никогда. Никогда. Нос зарывается в запах свежести, выныривая испачканным в желтой пыльце. В глазах напротив, спрятанных за темными стеклами очков, растекается ласковая, уставшая улыбка. Бледные щеки с переменным успехом окрашивает багрянец, а в синих глазах отражается рассветное небо. Он сам как рассветное небо. Боязливое, нерешительное, неизбежное предзнаменование дня. Как сотни и тысячи рассветов до и сотни и тысячи после; все прекрасные, все разные, все одинаковые. – Спасибо. 5 июля. Рассказывал мне о давней и дорогой своей подруге, рыжей ведьме со склонностью к оборотничеству, в разрез всем стереотипам презирающей черных котов и котов в целом. Говорил, мол, она носит на рукавах защитные руны, а в рукавах отравленные иглы. Рассказывал, что она по стечению обстоятельств живет и правит собственной стаей (ковеном? я слабо понял) и носит за пазухой очень сильный и значительный амулет. Что варит жуткие зелья и проводит на полнолуния пьяные гуляния, когда волчьи завывания слышны всей округе и эхом раздаются в горах еще несколько дней. Что на этих гуляниях от ее руки умирают заблудшие путники и случаются страшные бойни за лучшее место в их странной иерархии, из которых она всегда выходит победительницей. Рассказывал про бывшего приятеля, кажется, отрицавшего, что он вампир. Упорно гулявшего днями по улицам, объедавшегося за обедом чесночным хлебом и хлебавшего суп серебряными ложками. Безнадежно влюбленного в солнце и везде искавшего его свет. Свет оставлял на нем жуткие ожоги, которые затягивались десятилетиями, а он все равно продолжал его искать. Солнце было к нему беспощадно, а он все равно его любил. Убедил его таки в очевидном, кстати, вампир по кличке, кажется, Опиум! Или не Опиум… Какая-то была забавная... Не суть важно, только по рассказам этот Опиум отвадил его от опасных солнечных ванн. Сам стал его солнцем! Правда, получается, без лучей. Он, по описанию, и правда был солнечный, светловолосый, задорный. Совсем не вампирский! Ну, на мой взгляд под общие критерии вампирности не очень попадающий. Может он и вовсе был человеком! Кто их знает, этих вампиров. Рассказывал еще про потерянную преемницу Кровавой Мэри, беспреданную наследницу Влада Цепеша. Должно быть, унаследовавшую не только титул, но и кошмарную жестокость и жуткую кровожадность от своей родни. Ходили слухи, что она сгрызла за полгода три деревни своих подданных! И осталась по счастливой случайности безнаказанной. При этом она, так же по слухам, временами сбегала в лес, голыми руками отлавливала и душила зайцев и утверждала, что она дикое, свободное создание, что она охотится, что это для нее естественно! А вот людей своих порола и изощренно пытала, любила лично присутствовать при пытках, а кто то может даже утверждать, что сама она их и проводила. Была, кстати, по слухам, очень близка с местной гадалкой - ведуньей. Та, кажется, была приглашена ко двору с целью вылечить барыню от припадков агрессии. Говорят, она тоже не от мира сего, так что общий язык им найти было, догадаться, не сложно. Очень много материала! Просто непаханое поле для исследования, пусть, слушая рассказы, я и дрожал время от времени, представляя тех или иных друзей Господина во всей красе, жующих чьи то кишки. Ничего! И не такое ждет! 9 июля. Вырванные листы. Десятью минутами ранее был в сомнениях, совершать ли эту запись и предавать ли ее публикации в последующем, но преодолел свое стеснение и убедил себя в том, что любые аспекты поведения Господина В. являются важнейшим предметом для рассмотрения и изучения. Да, так яро я себя убеждал, как будто все еще желаю его отдавать в лапы безумным ученым-садистам! Да ни за что и никогда! И все таки мне пришла мысль о том, что они не станут ограничиваться лишь одними моими записями из уважения к Господину, как бы на их месте поступил я. Они захотят себе его всего и полностью! Ну не могу я этого допустить! Вдруг его решат препарировать, чтобы исследовать, скажем, пищеварительную систему? А? Что тогда? Или сердечно-сосудистую! Точно таких ведь больше нет на свете! Кто вместо него будет заботиться о тех, кто не может за чем-то выйти в город? Кто будет им помогать? А особняк на чью голову останется, они подумали? А земля? А вдруг такие же как он господа объединятся, придут и всех их прикончат, пока их тайна не была предана огласке? Сам я при публикации решил остаться анонимным и переменить имена. Славы мне, конечно, не видать, но таким образом я оставлю господина В-а в здравии и сам себя уберегу! Хотя все они, конечно, если захотят, придут по мою голову. А запись совершать, в таком случае, не стану. *** – ...И вы обязательно посмотрите на море, если мы туда доберемся! Я обещаю, посмотрите! Оно ведь такое красивое по ночам! В нем звезды отражаются, знаете, будто сахар кто-то просыпал. И лунный след, как молочная речка. Такое тихое, спокойное, теплое-теплое. Ничуть не хуже, чем днем! И намного меньше зевак! А какие сладости на юге! – Ребристый бокал с чем-то янтарно-плескающимся описывает в воздухе многозначительный полукруг, пламя свечи скачет по граням. – Я сам никогда в том крае не был, но мне как-то рассказывал знакомый профессор, который там отдыхал, про приморские базары. Таки-ие там горы со специями! Куркума, шафран, имбирь… Одна лаврушка чего стоит! Их прямо так, горстями, горстями, знаете? А народу! Ой, сколько там народу-у… – Хлипкое запястье в театральном жесте припадает ко лбу, золотой бахромой по плечам рассыпаются волосы, синий глаз хитро щурится в сторону собеседника. Ну как же туда и без Него? Он ведь круглый год который век как белка в колесе катается по области, устраивает всем жизнь – того и гляди рассыпется. Хочется хоть чем-нибудь Его осчастливить. – Вы ведь поедете, правда? Скажите, поедете? – Вопрошает искренне, с неподдельным интересом. – Отчего же нет? Может, в следующем году, ближе к лету. Неуклюжий радостный возглас, руки обвивают, сгребают в охапку, цепляются за шелк рубашки. Щека прижимается к груди. И правда не бьется. Не страшно – значит, никогда не остановится. – Честно-честно поедете? – Сбивчивым шепотом, только для себя и никому больше. Полупрозрачным тюлем клубы сигаретного дыма расползаются по комнате. Окутывают предрассветным туманом, бережно касаются скул. Очертания комнаты плывут, блекнут за ванильной пеленой, отходят на второй план, вдаль, лесами за горизонт. Языки дыма очерчивают линию подбородка, накрывают губы, затекают в трещинки, близко, как можно ближе, со вдохом в легкие, глубоко внутрь, любовно царапая трахею, оседая по углам приторной сладостью. Холод ожившей мраморной статуи, умершего ангела, видавшего адское пламя; мурашки вдоль позвоночника, бабочки в груди мечутся, крылышками рассекая табачную завесу. Бесстрашно подаётся навстречу, обхватывая руками точеное ангельское лицо, готовый согреть его всего-всего, с ног до головы, отдать все, что у него есть, только бы не обжечь. Хватает руку в белой перчатке, нежно обводящую контуры кровоподтёков на шее, губами мажет по тыльной стороне ладони, покрывает поцелуями костяшки за тонкой тканью. Зажмурившись, выцеловывает на белом полотне кожи запястья сбивчивый узор, пальцами пробирается под кружево, оторачивающее перчатку снизу. Ближе. Еще ближе. Трясущимися руками расстегивает пуговицы с внутренней стороны и зубами стягивает с изящных пальцев, обнажая знакомые шрамы, ростками пылающего плюща огибающие узкую ладонь. До ужаса холодная, на ней ожоги, кажется, можно оставить простым прикосновением. Утыкается носом, переплетает пальцы и ловит сквозь туман одобрительный взгляд. Господи, что происходит? Он не боится чужого тела. Его не пугает могильный холод, его не пугает страшный жар. Его пугает боль. Боль, потому что это боль Ангельская. Богопротивная. Пугает, расстраивает, выводит из себя, подрывает в корне, но он об этом не знает. Он просто ее не видит, всю эту боль. Наполняющую Его. Составляющую Его. Отвратительную черную гниль, таящуюся в груди, заливающую сердце, не дающую ему биться, горечь и злобу, неприглядную, ненужную, несуществующую – открой, поделись и обреки страдать, если есть хоть мизерный шанс, что ты на вздохнешь легче. Обреки, прошу. Обреки. Время к ужину. Губами проходится по шее, прикусывает, забавляясь, оставляя отметины жемчугом зубов, выбирая сегодняшнее меню из разветвления голубоватых венок. Оставляет холодными ожогами следы на тонких ключицах. Освобожденные от заключения белого бархата пальцы сжимают чужие тонкие бедра. Еще ближе, за границы губ, дать пробраться в рот, под кожу, за стенки артерий, объединиться, сплавиться, переплестись руками, пальцами, душами, слиться воедино. Чувствует капли, тонкими струйками скатывающиеся по шее. Смеется счастливо, заливисто, почти неконтролируемо, прячет раскрасневшееся лицо в рукаве, оставляет алые пятна на ткани. Да он выше, чем блядские ангелы. Изящные пальцы змеями пробираются под ткань рубашки. Шипение. Жар. Рывок, пригревшиеся на груди змеи отпрянули, повинуясь заклинателю. Нет. Не обжечь. К черту! Решительно руки обвиваются вокруг старой нитки, на которой висит маленькое серебряное распятие, и сдергивают ее с шеи. Металлический звон раздается в дальнем углу комнаты. В знак преданности, в знак верности. Новоокрещение. Мне достаточно и твоего тепла. Мне достаточно и своего собственного тепла. 12 июля. Барон. Так его называют. Ни черта от барона в нем нет: тощий грубиян в обносках. Пришел, кажется, пьяным; пусти, говорит, мне по делу. И спать остался в хозяйской кровати. Каково? А? В хозяйской кровати! Пришел к нам домой, сразу же выпил пол графина с чем-то, что я не успел рассмотреть, кинул на меня презрительный взгляд и поковылял на верхний этаж шептаться с Господином, которого вечером следующего дня я обнаружил спящим на софе. Это какой должен быть уровень наглости? Еще и страшный, как смерть. Глаза ввалились, пасть какая-то невообразимо надменная, зубы желтые (неужели вампир может до такого докуритья?), кожа да кости. Ну просто антоним слову барон! С такими баронами знати будешь бояться не за связи, а за страшную рожу. Но! Но! Господин к нему со всем уважением. Даже почти почтительно, как и ко всем. Господи, как бы мне хотелось быть на него похожим! Я бы так не смог. Хотя этот Барон, скорее, его старый знакомый. Конечно, он будет его предпочтением. Ничего, надеюсь, больше мы не увидимся. *** Глаза закрыты. Темнота, невольная свидетельница на каждом суде, лживая и подкупная. Сотрудничая с той стороной, что больше даст, она всегда в выигрыше. К ней в отчаянии ползут на коленях и целуют черный бархат подола, крови не видно, она третья в чужой постели, она слышит все секреты и откровения, и она не побоится обернуть их против обвиняемого. Даже тогда, когда она его последняя надежда. Даже тогда, когда она жизненно ему необходима. Глаза закрыты. В ушах вата. Ужасающая, звенящая тишина сдавливает голову в тисках, обездвиживает, разоружает. Глаза закрыты. На губах чужой холод, чужое тепло, чужая улыбка, чужие руки обнимают застывшее тело. Они целуют трепетно, робко, мимолетом, едва касаясь; влажно, с чувством, непресыщенно, настаивая на каждой секунде, языком обводя бледные десна; с теплотой, привычно, улыбаясь счастливо в поцелуй; надрывно, с отчаянием, цепляясь, ногтями прочерчивая борозды на напряженной спине. Они целуют и не замечают. А во рту что-то шевелится. Глаза закрыты. Глазам не следует верить, но на отпрянувших лицах они видят растерянность и панику. В зеленых? серых? синих. на этот раз синих глазах напротив видят ужас. Это могильные черви прогрызли путь наружу. Белыми личинками сжимают-разжимают мерзкие кольца своих тел. Крошечными челюстями вгрызаются в чужой язык, оставляют ранки с сочащимися теплой кровью краями – им ведь еще рано! – проедают пути дальше, к внутренностям, через трахею в легкие, барахтаться в сигаретном дыму и превращаться в бабочек. Селиться в чужом желудке, греть места, они торопятся, они ждут, они знают, что скоро будут населять привычный труп. Они знают, что каждым мелькнувшим лицом они рано или поздно полакомятся, так или иначе. Велика ли разница червям, ходячий труп или пошедший на корм? А лица кричат, срывают глотки, плачут, рвут золотые и черные волосы, сыплют проклятиями, в неверии ощупывают горло, откашливают сгустки крови, кишащие паразитами. Не вы ли этого хотели? Он стоит, окаменевший, представший правильной мраморной статуей, мертвой, недвижной. Хочется отвернуться, убежать, спрятаться, оказаться непричастным, невиновным, чистым, неспособным ничего больше им дать. Смотрит. Глаза открыты. Закатные лучи насмешливо заглядывают в комнату, скользят по складкам балдахина, запугивая, зная, что теряют власть. Сон. Только лишь сон, отвратительная привычка, заслуженное наказание, проигранный процесс. Темнота в очередной раз дала показания, проводила на каторгу и встретила, кажется, через много лет – одна она и дождалась. Открывая глаза, раз за разом надеясь увидеть привычный свет, спасательный и отрезвляющий, видишь лишь ехидную улыбку подкрадывающейся неслышной походкой преследовательницы. Единственное спасение из лап ночного кошмара – наступление нового дня, правда? Каждый раз умирая во сне, пробуждаясь, ты воскресаешь. Умирая наяву, так или иначе обрекаешь себя на вечный сон. *** Сгрызаный под корень ноготь нервно постукивает по книжному переплету, пальцы загибают уголки страниц. Сжимают чужую сигарету, горечь и ваниль, машинально стряхивают пепел в пустой стакан. Светлые брови сосредоточенно сдвинуты, взгляд внимательно изучает содержимое страницы, рассматривает иллюстрации. Чего же ему не хватает? Нелепость. Бессмыслица! Да ни в жизнь! Скачет от картинки к картинке все более настороженно. Дело ведь наверняка в другом. Может ему недостает каких то... Микроэлементов? Железа? Солей? Хотя соли для вампира, кажется, губительны. Или это только про поваренную? Может быть витаминов? Нет, глупости. Вчитывается подробно в описание. Может имидж играет роль? У него просто несколько типажей. Голубоглазые блондины, допустим, и бездомные. Тоже звучит не воодушевляюще. Возможно… Со скрипом отворяется тяжелая дверь и в проеме показываются полы дорожного плаща. – Готов? Выдвигаемся. – А, да! Да… Да, конечно, готов, да. Увесистый том торопливо прячется в комоде. На кожаной обложке золотым тиснением сверкает название: "Ка-ма-сут-ра". Что-то, найденное случайно в чужом книжном шкафу. 8 августа. Сегодня бал! Приехали в седьмом часу вечера, город не знакомый, тоже, кажется, где-то в области. Оживленный. Так как мне впервые предстояла встреча со многими друзьями Господина, в дороге он мне рассказывал об устройстве их общества, а перед выходом дал мне револьвер. Я испугался не на шутку, но он предупредил меня, что когда некоторые из них по стечению обстоятельств собираются вместе, произойти может что угодно и лучше иметь при себе что-то, чем можно защищаться. Вот, где мне пригодились мои пули. Собираются они сегодня по традиции. "Самая длинная ночь" называется. "Самая длинная ночь", вообще то, по идее, должна быть самой короткой в году, в летнее солнцестояние, с 21 на 22 июня, но, из-за издержек и занятости, наверное, ее решили перенести. А, может быть, она переместилась самостоятельно. Возможно, это произошло из-за места, где ее в этом году многие собрались провести – "крысятника". Говоря коротко, борделя. Главный там Рыжий. Рыжий он, потому что, ну, рыжий. С ним вышло очевиднее всех. И этот самый Рыжий отнюдь не славится, как можно понять, пунктуальностью. Так вот, "Самая длинная ночь" так называется, потому что во времена, когда вампиры еще подвергались гонениям, в самую короткую ночь в году они были наиболее уязвимы и даже враждующие группы вынуждены были объединяться, собираться в одном месте, так как люди в этом дне видели лучшую возможность для нападения. Вампиры собирались в городах, в лесах, в особняках, где-то, где могли чувствовать себя в безопасности и, случись что, превзойти численностью. Сейчас это не больше, чем старый обычай, но и обычаи все таки стоит чтить. Здание, где мы остановились, многоэтажное, я насчитал три этажа и пару покосившихся пристроек. Внутри ярче всего, кроме жутких безвкусных обоев, мне запомнился ковролин. Ядерно - красный, мерзко скрипящий, на котором видно все-все следы времени. Пятна, пыль, уличную грязь, чьи-то окурки, остатки содержимого чьего-то желудка или чего похлеще. Я сразу, почему-то, подумал, что крови на нем не было бы видно. А еще подумал, что они, как бы не старались, не смогут убежать от течения времени. Да, с таким ковролином точно. *** <> Да что же это такое. Мефедрон, блять, законченный астматик, идиот, не верится, что ты в таком состоянии себя законсервировал. Просто немыслимо. Тебя и не побьешь по человечески. Вязкая бордовая струйка тянется изо рта, размазывается по брюкам избитого, заходящегося в удушающем кашле. Отпустило. Наконец-то он заткнулся. "А потом мы будем пить кровь горничной, которая зайдет к нам в номер, и ты меня обязательно нагнёшь, и кровь будет вместо–" Отвратительно. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Ну какая кровь? Он же, блять, человек. В клубок скручивает все внутренности при виде крови. Да, в районе живота. Внизу. Мерзко. <> Да подбери ты уже этот чертов зуб с пола. Он раздражал и раньше, своим смехом, писком, визгом, нытьем, но это была последняя капля. В голове давно мелькала мысль, аргумент, что-то, чтобы убедить других, что-то, чтобы убедиться самому. Наркотики, говорите, на вампиров не действуют? Отлично. Вот и замечательно. Найдет себе перекупа, вмажется и будет счастлив. И докажет всем. *** – Помогу, не вопрос. – Губы непроизвольно сцеживают нервный смех, в череде зубов просматриваются клыки. Единственный глаз дергается. – Я помогу! За плату, конечно. Думаю ты знаешь, есть… Парень, Вереск. Он, кажется, перекупщик, или что-то в этом роде. У него можно достать. Не могу ничего обещать, но на моей памяти нет вариантов больше. Он из наших, и я бы ему доверял. – Рыжие кудряшки нервно дергаются вслед за головой. Нет. Только не он. – Слушай, дружище, а ты не мог бы, ну, знаешь, сам с ним встретиться, а мне потом передать. Да, ха-ха, понимаешь, ну, можешь вообще ему не говорить, что ты не для себя? Меня не упоминать, в смысле. Вообще. Как будто меня нет. Я тебе заплачу, если хочешь, правда, можешь взять долю, если тебе надо, только ты сам с ним разговаривай. – Подожди, ты что говоришь такое? Я тебе кто, наркогонец? Если не хочешь – сам попробуй найти кого-нибудь, но… Но черта с два ты найдешь кого-то в городе, с такой-то физиономией. Не просто так все устроено так, как устроено. Если хочется прогуляться по людным улицами солнечным денечком или пошариться в подворотнях в поисках использованных шприцов, с паранойей оглядываясь, вспоминая, что пару веков назад там, за границами тесного общества, устраивали с такими как ты, как люди вас. нас. тебя конкретно вытеснили, выгнали, выжгли, истребили, то вперед. Других только под удар не подставляй. Не нужны людям какие как вы. мы. и ты конкретно. Согнали за ограду и подожгли, а те, кто спасся, сидят по норам молча, поджав хвосты, трясутся, держась друг за друга, чуть ли не сплетаясь вместе, и не просто так только единицы из ныне живущих выбираются в общество, таская остальным подачки. Конечно, у нас тоже не все гладко. Обязательно найдутся те, кто хочет больше, чем может уместить в пасти, и те, которым осточертело покрываться пылью. "Вернем власть, не будем сидеть по конурам", конечно. И гонения давайте вернем. "Но ведь люди за много веков изменились!", конечно. Религия только чуть отступила, но теперь свой животный страх они прикроют не "еретиками", а антигуманностью. Человеческую жизнь мы не ценим. Люди будут ненавидеть и бояться того, чего они не понимают, всегда. Будут отделять себя от нас, котлеты от мух. Ограничивать и презирать, потому что мы другие. Не доходит? Все, в пределах разумного, сидят смирно. И будут. Даже чертов Рыжий из своего крысиного гнездышка носа не высовывает. А ты на что надеешься? Ты вампир. И идиот. Но тебя, конечно, это не останавливает. Ах да, извини, не будем напоминать. – Я не уверен, что ты кого-то найдешь. Не думай, что я настаиваю, но и я, знаешь ли, не сведущ в этих делах достаточно. Можешь съездить со мной до крысятника, просто побудешь там, да и все, и не надо мне никаких денег, друг. Понимаешь, я ведь тоже с какой-никакой репутацией, да? Ну и, если ты понял, о чем я, то, наверное, и ты мне подсобишь. Тебе-то нечего терять. *** позже. А в борделе они собираются, видимо, не просто так. По всей комнате, на каждом диване расположились девушки. Где-то парни. Кто-то в корсете или комбинации, в чулках, витых кружевом, сеткой, в элегантных лодочках на тонких каблуках, а кто-то… Кто-то и вовсе без ничего. Странное мероприятие. Я, как человек культурный, стараюсь их присутствие игнорировать, но выходит, признаюсь, с трудом. Минуту назад ко мне подошла дама, как раз из тех, кто.. Без ничего. На две головы меня выше. С ярким макияжем, и, насколько я заметил, темноволосая. Приобняла меня за плечи и наклонилась ближе к лицу, очень неудачно располагая… Думаю, понятно, что. Неудачно. "Скучаете?" – говорит. Господин, заметив, что я чувствую себя некомфортно, вежливо попросил Габи – так он ее назвал – удалиться, за что я ему премного благодарен. Обворожительно улыбнувшись поломанными клыками, она ушла. Рыжий, кажется, решил подзаработать на своих гостях. *** – И этот еще, действует мне на нервы, сволочь. – Чёрные локоны застят глаза, череда тонких жемчужных нитей на шее позвякивает от каждого движения, перстни бьются о стекло бокала. – Чего у вас там? – Княжна заинтересованно переводит взгляд двумя осколками рубина, слизывая поочерёдно кровь с каждого пальца с неостриженным ногтем. – Боже, Мэри, мерзко. Мало ли, что у тебя под ногтями. – Сморщивает нос и закатывает глаза. – Как прикажешь понимать? – Кивок головой в противоположный угол, где на засиженной тахте отдыхает вторая положительная в чужих полуобъятиях. – У нас закуски теперь с собой из дома таскают? – Лающий смех убегает пузырьками в стакан. – Тот же вопрос. Посмотри, а, ну ни кожи, ни рожи. Аж руки чешутся. Белые перчатки трепетно обнимают чужие плечи. Губы шепчут что-то медом в чужое ухо, касаются виска. Над чем то смеются. На мгновение – и только на мгновение – выцветшая зелень глаз находит в толпе сосредоточенный потемневший взгляд: точно смотрит? Конечно. – Вот-вот, беспредельщина. Что за мода пошла у них? Вон, стоит. Ага. Где раскопала только её… Еще и немая. Вообще улет. *** Поскрипывающий ковролин со вмятинами от каблуков, почему-то прожженный в некоторых местах, покорно глотает торопливые шаги, привычно пряча желающих уединиться от чужих глаз и ушей. Пыльные бра с хрустальными-стеклянными абажурами томно моргают по стенам. Коридор, поворот направо и лестничный пролет – выше этажом, два коридора налево, мелькнувшие оглядкой хризопразы глаз и укромный угол. Настолько же укромный, как кладовка в коммунальной квартире: выйдут из комнат работницы, работники и их клиенты, немного, но достаточно, чтобы быть увиденными. Такая глупость. Детская, юношеская забава – зажиматься по углам. И где? Выйди сейчас из комнаты Рыжий, от приступа смеха его откачивали бы долго. Ничего. Повторно от смеха умереть сложно. Пока еще есть время, у него у меня можно позволить себе ребячество. Рядом с ним, кажется, ничего более позволить себе и нельзя. а хочется Вжимает легкое тело – все легче и легче с каждым разом – в стену с безвкусными цветастыми обоями. Запрокидывает чужую ногу, сжимает бедро, сминает ткань брюк. В который раз привычно упиваться ощущением полностью подконтрольного тебе, теплящегося в груди сердца. Переживает, нервничает, смущается – сердце бьется, бьется как бешеное. С каждым ударом хочется хочется хочется хочется хочется и нет сил Сквозь синие серые зеленые карие угольно черные глаза вдруг наружу скопом вылетают заливающиеся пьяным смехом искры. Всегда они пьяные: любовью, ядом, парой рюмок спирта или парой ампул, что позвякивают на дне сумки. И всегда они чего то просят: вслух, мысленно, кричат и шепчут, хватаются за плечи и лишь нерешительно бросают взгляд, упрашивают, умоляют, у него и у себя. И он им это дает. А как по-другому? Такова природа "высшего хищника". Такова стратегия, отточенная веками. Ты делаешь их зависимыми от себя, заставляешь желать рук пальцев бархата перчаток на запястьях плечах талии губах чужих губ языка зубов на шее собственной смерти и убиваешь. А без тебя они умирают сами. Осточертело. Зажмуривает глаза и еле заметно потряхивает головой, прогоняя наваждение. Самая длинная. Ты сам просил. *** – Спускаешься на нижний этаж и заходишь в подсобку. Зеленая дверь, зовешь Ящера, говоришь, мол, взрослые просили долить. Давай-давай, и без фокусов! Когтистые лапы вручают пустую трехлитровую банку, очевидно, из-под какой-то настойки. Растрепанные волосы повторяют дерганный кивок. Красные угольки глаз провожают посланника с важной миссией. Один, два, три пролета, направо и до упора. Зеленая дверь. Один, два, три пролета, направо и до упора. Зеленая дверь. Один, два… О! Тихо стучится и входит, не дожидаясь ответа. Плохо освещенное маленькое помещение, банки с разнообразными домогонными наливками на косых стеллажах по стенам, ободранные обои и низенький просиженный диван, на котором в хитросплетении рук, ног и языков угадываются две фигуры. Неужели здесь в каждой комнате?... – Ой, блять. Ты чего? – Отрывается от занятия парень с забавной прической рабочего, которого ударило током. Невольный свидетель закрывает свободной рукой глаза и протягивает вперед пустую банку. – Просили долить! Звать сказали Ящера. – Я Ящер. Давай сюда. Ящер поднимается и, не одеваясь, переливает из одной банки в другую что-то подгнивше-зеленого цвета. Парень, оставшийся лежать на диване, все бормочет что-то про "не зайдут, не зайдут". Из-за стеллажа слышится "уймись, Кикимора." Интересно, это оскорбление или кличка такая? – Ну, держите. – Спасибо. Извините, пожалуйста. – Ага, давай-давай. *** – Прекращай над собой измываться. – На перстнях переливами играет пламя свечи, бегает кругами, ловит себя за хвост беспокойной дворнягой, когти отстукивают по дереву ритм. Раз-два-три-раз, раз-два-три-раз, отрывисто, вопросительно. – Или так нравится великомученика из себя строить? Хорошо выходит. – Что, хочешь присвоить право надо мной измываться, сладкий? – Тянутся сахарным сиропом слова. – Оно и так моё. Просто ты на старости лет растерял последние мозги. Ты видел, кого таскаешь с собой? Тебя научить пользоваться чайной заваркой? Чтобы ты знал, у нее ограниченный срок использования, идиот. Он же больной, худющий и бледный, как смерть. Чуть с нашими не спутал. Выглядит отвратительно, как для человека. С каких пор тебе такое нравится, черт возьми? Насмешливый взгляд из-под тёмных стекол очертил остро выступающие на запястьях кости, прячущиеся в сигаретном дыме, серовато-грязную кожу, обтягивающую впалые щеки и скулы, мешковато сидящий на тонкой фигуре пиджак. – Забудь. Ты ведь осознанно ничерта не ешь, правда? Ни за что не поверю, что тебе его хватает. Дерьмовая диета, вот как скажу. – Есть предложения достойнее? – Любое предложение будет достойнее. Хочешь, девушку вон себе позови. Хочешь, парня. Да даже я, сука, буду достойнее. – Рыком раскатываются по комнате обнажённые мысли. Вампир никогда не насытится кровью другого вампира. Мертвая кровь не в счет. Мертвая кровь – кровь нежити, обитателей обратной стороны зеркал. Такая кровь бесполезна, на вкус отвратительно горчит, а пить ее – страшное унижение. Такая кровь не приводит в движение сердце, не пульсирует в висках, она лишь стынет в венах и ждет своего часа, чтобы пролиться и обратить очередную невинную душу. В вампирской крови нет ничего от той "жизненной силы", которой вампиры питаются. Она несёт лишь смерть и в сущности ни что иное, как разрушение и разложение воплоти. Но он то знает, что делает. Газовой горелкой вскипятит, всклокочет, доведет до бурления мерзкий деготь внутри и умоется им, проходя свое новоокрещение, крещение богоотступника, чужими руками сбежавшего от языков священного огня. Острым когтем подцепит корку с зажившей раны и шершавым языком слижет выступивший гной. Разорвет едва вздымающуюся грудь и нырнет в омут, со дна доставая гильзы от пуль времен Первой Мировой. Он знает, что делает. Он знает, что его чужой Господин ни черта не нежный. Ни-чер-та. Подходит близко. Лицо к лицу. Губы в губы. – А если откажусь? – А если откажешься, я его найду и сожру сам, всего, до последней косточки. Ветер из открытого окна задул свечу. Комната наполнилась свежестью, непрошенной, самонадеянной; здесь ее не ждут, здесь она не останется. Пахнуло магнолиями. В преддверии чего-то страшного, отсветами факелов, серебряным блеском. Говорят, они цветут исключительно в лунном свете, пряча свои нежные лепестки от палящего солнца. Интересно, они вообще растут в этом регионе? *** – Ой, простите пожалуйста, я не хотел. А чего вы тут… – Потерянный пьяный взгляд налетевшего плавает между носками ботинок и голубыми глазами пострадавшего. – Стоите? По делам? – Ну, знаешь ли, если бы не схожий интерес, мы бы с тобой тут не встретились, дружище. – Пострадавший, выше на голову, собранного телосложения мужчина с темными шторками волос – глаза закрыты на антракт – недовольно смотрит сверху вниз, отвечает с усмешкой. – Да я тут, знаете, слв- случайно. А вы? – Обнимая пустую трехлитровую банку с остатками настоя, ягодными семечками и гвоздикой облокачивается на стену, прямо меж двух пузырей на обоях. Этот разговор начинал раздражать. Чего приклеился-то? Скажи ему напрямую и смотри как удирает. – За дозой пришел. Перекупщика ищу. – Странно… А мне говорили, что на вампиров ничего из наркотиков не действует. Охуеть. Вот это заявление. – Да не вампир я. – Ого, а шрамы откуда тогда? – Обгорел. – А ночью чего не спите? – Угадай. Я же не в публичном доме стою. Че мне тут средь бела дня делать? – А клыки у вас?... – Просто такая форма зубов. – А господина откуда знаете, раз ищете? Он же только у вампиров заказы принимает. Знаете, я тоже его ищу, нам, наверное, с вами в одну сторону. – Слушай, если сейчас не заткнёшься, поговоришь с одним типом, которому я доходчиво объяснил недавно, можно ко мне лезть или нет. Завязывай. 9 августа. Я уехал один, ранним утром, Он через кого-то распорядился дать мне экипаж. Передал, что у него еще некоторые дела. Вчера, после того, как все гости вечера разбежались по углам, меня послали за спиртным. Я его выпил по дороге обратно, целую банку, и не помню половину из того, что было дальше, но кое-что в память мне врезалось навсегда. Я искал Его по всему зданию, спрашивал у людей в коридорах, и когда, наконец, мне подсказали, в какую комнату входящим его видели, я вошел туда. Не могу поручиться в реальности происходящего, так как мое помутненное сознание могло все исказить в значительной степени, но так ярко в моем мозгу отпечатался этот момент, что я просто не могу полностью свести его на пьяный бред. Он сидел на полу, сгорбившись, склонившись над чьей-то фигурой, сливаясь с ней в одно целое, одной рукой цепляясь за чужие волосы, наматывая на пальцы, оттягивая в сторону голову, царапая когтями скальп. Он был весь изломан, отчаянно хватался за бездвижное тело, подмятое под себя, как утопающий за края плота, глотал судорожно, дорвавшись, шматками с рваными краями отрывал от шеи мясо, глотал и его, не жуя; зубами вгрызался глубоко, до самых костей, они от соприкосновения звенели, ломались, тонкие, трещали, хлюпали; волокна мышц тянулись друг к другу, как живые, спешили срастись, но Он им не давал, снова и снова разрывая хлипкие связи когтями, зубами, пальцами, съедая и не насыщаясь, выпивая и не напиваясь, со злостью, желая утонуть наконец, утопиться и утопить, потянуть за собой, он рушил свой вечный плот. По полу растекались лужи. Кровь пропитала ворс ковра, черным пятном приближалась к моим ногам, затекала в щели паркета. Там она останется, даже если комнату завтра и уберут. Там она останется и будет гнить, разлагаться, будет стоять отвратительный запах, и пусть подавится ею голодный вампир, языком вылизывающий пол. К горлу подступила тошнота. Запирая в груди крик, я закрыл рукой рот. Он поднял на меня взгляд, совершенно звериный. Нет, не подумайте, не загнанного зверя, не попавшего в капкан, не подстреленного и не настигнутого собаками. Дикого, безумного зверя, голодного и впадающего в бешенство, защищающего добычу. Такое я увидел сначала. "Слетела с него чертова маска, слетела, слетела! Вот, какой он! Мерзкий! Жуткий!" – думал я. Рассеялись все мои сомнения насчет его рассудка и человечности. Вот он, хищник, во всей своей красе. Но почему же я тогда еще жив? Почему не валяюсь бескровным трупом на полу? Ответ подкрался ко мне из тени, томным шепотом на ухо, ледяным дыханием по щеке. Он не защищал добычу, он смотрел на нее в этот самый момент. Я. Я – добыча. Я для него точно такая же добыча, просто он не был голоден до этого самого момента. Он играл со мной, как кот с мышью, намереваясь съесть. Теперь я испугался. Рука метнулась в карман брюк, не сразу нащупав прорезь из-за дрожи, пробивающей тело, и следом прицелилась куда-то в центр кроваво-разодранного комка конечностей. "Прекрати." Пальцы соскальзывали, курок я взвел с трудом, из-за выступивших слез не видел прицела. "Я серьезно. Не позорься, прошу. Опусти револьвер. Эти пули ничего мне не сделают." Голос его прозвучал отрезвляюще, когда я готов был слышать утробный рык. Черные волосы погрызанного трупа разметались по ковру и утонули в лужах крови, такой же смоляно-черной, как они сами. Барон, будь он проклят. Почему же он не может утонуть там целиком? Почему не поддастся? Почему рядом с ним я всегда вижу Господина вот таким? Зачем он мне портит впечатление? Неужели Господин и вправду такой? Неужели ему это правда нравится? А потом я убежал. Побежал из-за всех сил, растерял вещи из карманов, собрал под ногами складки убогого красного ковролина и наконец налетел на перила. Я помню, как все прятался от кого-то, перебегал бесконечные лестничные пролеты, шнырял по коридорам, заглядывал в комнаты, пугал женщин и их посетителей, получил пощечину. Потом я выбежал, кажется, обратно в зал, где был банкет. А там он. Рыщет, оглядывается, загнанно дышит. У него с шеи кусками свисает мясо и кожа, вся одежда пропитана кровью. И люди на него смотрят. Он, кажется, меня избил. Не знаю уж, упал я в обморок от его вида или от тяжелой руки. Не знаю, даже не представляю, как он меня бил в таком состоянии, хотя, если посмотреть на мое состояние, то зрелище становится еще более жалким. Но он почти выбил мне зуб! Отколол кусочек. А может и не он, так как его подружка, посылавшая меня за той настойкой, что я выпил, тоже искала меня и не упустила возможности мне добавить. Понятия не имею, кто нас разнял (говоря честно, прекратил избиение, потому что все бока и ноги у меня в синяках и голова жутко раскалывается, а губа разбита). Дальше я ничего не помню, потому что, все таки, был сильно пьян и потрясен. Ничего, кроме своей пресловутой крови на красном ковролине. Ее таки было видно. Я уже, если честно, ничего не понимаю. Он извинился за то, что мне пришлось это видеть. Он сказал, что понимает, почему я так отреагировал. Он сказал, что прощает меня, и попросил моего прощения. А я ничего не сказал. *** – Голоден? Грязный след от подошвы расползается по щеке песком, глиной, пренебрежительным плевком. Острый лакированный носок вычерчивает вверх по скуле ровную линию, обводит старые шрамы. – Это должно быть честью для тебя, ублюдок. Ботинок переворачивает податливую голову, путается в темных волосах и надавливает на шею. Горячие слезы стыдливо прячутся в стыках паркета. Глаза щиплет от запаха ржавчины и гнили. – Приятного аппетита. Шершавый язык наждачкой проходится по вздутым доскам, вылизывает щели, отчаянно выскребает кровь вперемешку с мыльными разводами. Губами припадает к полу, словно алкоголик, дорвавшийся до аптечного спирта. Ногти царапают древесину, оставляют борозды. Осиновыми опилками в подушечки пальцев впиваются занозы. Все тело пробивает дрожь. Из груди вырываются жалобные всхлипы. Тонкие ноги в начищенных туфлях мерно покачиваются в кресле. Крест накрест, шнурки развязаны. Руки в замке, придерживают резную трость. Глаза – листья шалфея во льду. В зрачках не пляшут искры, как в старые времена. Искры, согревающие всех вокруг, умерли для меня. Давно и скоропостижно. Поняли, что им никогда меня не обмануть. Это для других Он – спаситель и святой, но я то знаю, что Он их украл из чужого священного костра. Пасмурные сумерки заволокли комнату, свечи не горят, но никакой огонь, кажется, не растопил бы этого пронизывающего сотней костяных иголок льда. Надменного и высокомерного. Зачем ты их украл? Стой. Не смотри на меня. Не смотри на меня. Только не на меня. Глаза-ненастья ловят холодный вгзляд. Не смотри на него. На меня. Только на меня. Когтистая лапа забирается в волосы и резко выдергивает из пелены. – Нравится тебе? Вижу, нравится. Туфля ведет по грязным брюкам от колена вверх. Узловатые костлявые пальцы другой руки раскрывают подрагивающие губы и пробираются в рот. Обводят бледные воспаленные десна, желтые острия клыков, ведут к корню языка. Возвращаются медленно и задерживаются у передних зубов. Любуется. Пальцем давит на кончик, пока на коже не выступает темно-бордовой росинкой капля. Молниеносно смыкаются челюсти, язык обвивает фаланги, зубы инстинктивным движением присасываются надежнее, цедят кровь с голодным азартом. – Да ты вампир, Кощей. Вампир, слышишь? Мерзкий упырь. Настолько мерзкий и кровожадный, что готов наброситься на какую угодно каплю крови, даже такой же гнилой и бесполезной, как у тебя. Учись сдерживаться. Секундное молчание, только тихий скулеж и причмокивания. – А не укусить ли тебя, а? Хочешь? Наркотиков ему подавай. Думаешь, все вокруг идиоты? Никто не понимает, зачем ты пришел? Человек он, блять. Докажет он. У вампирского яда с ними много общего, знаешь ли. А к унижению тебе не привыкать. С омерзением отдергивает пальцы, вытирает о чужую щеку. Хнычет, жалобно, просяще, униженно. Еще. Пожалуйста, еще. – Ты жалок. Ты мне отвратителен. Голова с глухим стуком падает обратно на пол. Высокая фигура бесшумно поднимается с кресла и плавно движется к выходу. Только шнурки звякают по полу. Бряк - бряк. 20 июля. Теперь я совсем уверился, что перед укусом происходит впрыскивание в кровь не просто обезболивающего, а некоего, не побоюсь этого слова, наркотика-эйфоретика, приводящего жертву в состояние спокойствия, блаженства и счастья на недолгий срок. Вещество это вызывает кошмарную зависимость. Теперь я в этом совершенно и полностью убежден! Третьего дня я оставался у Господина на ужин, и сегодня с самого утра меня мучает невыносимая мигрень. Около трех часов после полудня, уснуть не смог, пишу при свечах, так как, не в силах вынести свет, зашторил окна, на моей памяти единственные окна во всем особняке, пропускающие время от времени солнечный свет. Я теперь совсем слаб. За завтраком (читай поздним ужином) еда вызывала во мне отвращение. Он снова уехал. Мне не хочется ничего, кроме как снова Его увидеть. позже. Не знаю, как себя чувствовать и что думать. Я уже совсем ничего не знаю. Я схожу с ума. Пожалуйста, вернись. Вернись, прошу, вернись, вернись скорее, я хочу, чтобы ты хотел ко мне возвращаться, чтобы ты не уходил, я не хочу тебя отпускать. А ты чего хочешь? Хочешь, буду лучше чем он? Буду лучше чем я, стану еще лучше, еще и еще, перекрою каждую черту, я не прекращу, пока не буду тебя достоин, я буду в десять раз лучше, в сто раз лучше, я сделаю всё, что ты попросишь, всё-всё-всё, что угодно, всю свою кровь отдам, до самой последней капли, каждую венку, каждый капилляр можешь опустошить, только не уходи, только дай мне показать, что я могу быть для тебя важен. Я хочу быть тебе нужен, я хочу быть тебе необходим, так же необходим, как ты мне. С чего бы мне быть тебе нужным? Не знаю. А ты мне нужен. Очень нужен. Нужен больше чем что либо вообще. И нужен прямо сейчас. Вырезка из газетной статьи. Наши корреспонденты получили комментарии от спасателей по поводу крупного пожара, произошедшего за чертой города вчера, 1 сентября, предположительно около десяти часов вечера. Причина возгорания пока не установлена, к прибытию пожарных огнем был охвачен весь первый этаж двухэтажного жилого здания, пострадавших до сих пор не обнаружили. <> Неизвестная дата. Вырванные страницы. Поместье сгорело. Я очнулся от страшного сна. Очнулся разбитым, слабым, с ужасной головной болью. Головные боли теперь постоянные мои спутницы. Не хочу помнить ничего из произошедшего, не хочу верить ни во что из произошедшего, но записи мои, рубцы на шее и последствия кровопотери возвращают меня в реальность. Это действительно происходило. Не хочу я больше ничего писать. Не хочу перечитывать. Я ничего не понимаю. Как пойму, напишу в издательство, отдам редакторам рукописи и уеду таки зимой в город, забуду о происходившем, как о страшном сне. *** Не писал давно, но появился повод. Я, кажется, умираю. Будем мыслить конструктивно, деконструктивных мыслей и паранойи мне хватило. Прошло чуть больше трех недель с последнего укуса. Я обжился заново в квартире, нашел заначку, питаюсь сносно, сплю, пусть и плохо, выхожу время от времени на воздух. Это не инфекция. Это не симптомы обострения, я знаю. Это не заражение. Я начинаю сходить с ума? А я не сошел еще? Ломит все кости, абсолютно каждую, беспрерывно трясутся руки, озноб. Ужасно тошнит. Совершенно не хочется есть, приходится заставлять себя прожевать хоть что-то. Самое страшное – чертовы блохи. Блошки, подружки тревоги и паники. Я вижусь с ними ежедневно. Их невозможно не заметить. Они превращаются в гигантских плотоядных насекомых. Переживания превращаются в припадки. По три на день. Они выматывают похлеще любой физической нагрузки, их невозможно остановить. Я очень устал. У меня есть идея, догадка. Я эту идею ненавижу, но не попробовать не могу. Сил терпеть нет. Попробую раз, не поможет – не стану больше. Лучше, все таки, умереть от известной болезни, чем стать первооткрывателем. *** – Давайте, наверное, часа в два ночи. Здесь, за складом. Буду в том же. – Совсем сдурел, малец? От дежурных побегать захотел, в комендантский-то час? Ты днем че делаешь? – А, да… Конечно. Днем я сплю. – Ну да, верю, по тебе прям так и скажешь, что ты спишь. Короче, по мозгам мне ездить не надо, в восемь смена кончается, к девяти разбредутся все, ты и подходи. Деньги с собой. *** Достал. Не буду писать где и как. Позже напишу, что переменилось. Нашел в кухне две головки чеснока, распотрошил и уселся на пол, обложив себя по кругу дольками. Поставил свечу. Зеркала завесил. Жалею, что оставил там крестик. Жалею, что продал серебряные ложки. Страдаю от беспричинной паранойи, ничего не могу с собой поделать. Не хочу, чтобы мне являлись. Получил очень неточные инструкции в месте покупки, разнервничался и ушел в припадок, пока пытался разобраться. Ненавижу. Ненавижу это. *** Я видел Его! Видел! Я смог Его увидеть, почувствовать Его прикосновения! Помню всё очень отрывочно, пока не полностью пришел в себя. Не хочу писать в подробностях о том, как ждал… Ждал ли я Его прихода? А может и ждал. Чего-то я действительно ждал. Ждал, и Он пришел. Такой, как был: грациозный и полупрозрачный. Родинка в родинку. "Извини, что мне пришлось уйти. Так было лучше для тебя." – Он сказал. Наклонился и сказал, я клянусь, я Его услышал. Услышал, увидел, да так явно увидел, что побоялся того, что Он действительно пришел. Даже дыхание Его почувствовал! Я сижу в ванной на плитке, у меня, как я увидел потом, пена изо рта, мозги в кашу, а Он так близко ко мне, что я его дыхание ощутил. Не будь я пьян, то запереживал бы, как обыкновенно бывало, не противно ли Ему. Тогда я, кажется, не переживал ни о чем. Я почувствовал на щеке Его прикосновения, и так мне сделалось хорошо и спокойно, как не было, наверное, никогда. Когда я был рядом с Ним раньше (как бы мне не хотелось этого вспоминать), я все равно переживал, наяву переживал, все сне переживал, состоял из переживаний, а теперь все мои тревоги улетучились – такое меня объяло спокойствие. Вот, что имеют в виду, когда говорят, что наркотики приводят к разложению личности. В таком случае, я не против. "Настанет время, и мы еще встретимся. Ты сам придёшь ко мне." Я буду ждать. *** Встретимся, значит. Ничего. Значит встретимся. Встретимся еще, обязательно. *** Ну что он вам сделал? Скажите, черт возьми, ну объясните, объясните мне, чем он вам мешал? Вы хоть понимаете, что натворили? Вы, сволочи, вы понимаете? Вы и представить себе не можете, сколько жизней порушили. *** Я будто гнию заживо, как старые деревянные полы поместья, сопровождавшие каждый мой шаг скрипом. Будто в моих костях поселились жуки-короеды, которые ночами скрипели, выгрызая борозды в стенах моей комнаты. Будто глаза – два уголька, дорогающие в камине гостиной. Будто мысли – жуткий лабиринт, ведущий к одному только выходу. Видите? Думать выходит только об одном. И думать невероятно сложно. Поддавшись, день назад я достал еще. Не помогло. Не виделись. Попытки заменить яд тщетны. Не заменишь настоящее искусственным, как ты не старайся. Чего я ожидал? Ну чего? Ненавижу то, что происходит. Питаю к Нему глубокую неприязнь. Затушил меня, черт возьми, затушил, я к нему с теплом, а он меня головой об подоконник, как сигареты. Он не порядочный человек. Он даже не человек. Ему, наверное, простительно так со мной поступать. Ему прощается, его сущности. Он не ведает, что творит. Он не хотел бы такого исхода для меня. Хотя, откуда мне знать? Многократно перечекнуто. Гды ты? Где ты, тварь? А? Где ты? Ты обещал. Обещал, блять! Обещал! Ты обещал! Почему ты не приходишь? Пошел ты. *** Я совершенно невыносим, и все вокруг невыносимо. *** Теперь я их понимаю. Такое простое – капля, всего лишь одна, а такая желанная. *** Пыль, осевшая на раковине. Пыль на зеркале, на сползшей тряпке, которой оно было завешено. Следы босых ног среди пыли, плотным слоем укрывающей холодную плитку. Полуприкрытые глаза, капилляры расползаются паучьей сетью после удачного ужина. Тонкие бледные губы, усеянные гноящимися болячками. Залегшие по всему лицу тени. Кожа, покрытая язвами. Выдох. Волосы. Спутанные, грязные, падающие на лицо, жидкой свалявшейся косой огибающие шею. Вместо удавки, вместо распятия. В трясущихся пальцах выцветшая прядь. Напрягает зрение из-за всех сил. Маленькая точка, налитая красным, движется от корней к кончикам, крохотными лапками цепляясь за волосы. Переползает на пальцы, пробует на вкус. И ещё одна. И ещё. И ещё. Вгрызаются в кожу головы, заставляют расчёсывать старые рубцы до крови, сковыривать раз за разом корки, сочащиеся гноем. Медовые волны, укрывающие острые плечи. Вымеренно ровные, румяные колоски косы, сосуды алых заклятий и оберегов. Спелая рожь в полях. Выжженое солнцем послание на обратной стороне век – "похожи". Как же он такое допустил? Как это произошло? Когда? Когда успели? Это все освещение – чертовы свечи теперь всегда врут, они ненавидят его. Зеркала ненавидят его, они завидуют. Те кто за ними, они завидуют. Не может быть такого. Глухой стук в висках усиливается. Капля, полагающая начало морю – круги на зеркальной глади. Шум в ушах. Закрыл. – Ты омерзителен. Мир вокруг пульсирует. В руках отдается пульсация огня, вспышками освещающего темную комнату. Сливные трубы качают кровь. Бешено стучит сердце – внутри или снаружи? Ноги не держат, коррозия, ржавчина труб, ломаются колени, выпадают из суставов, раковина стойко принимает удар. Одышка. Хочется сблевать. Как он мог себе позволить? Что произошло? – Во что ты превратился? Посмотри на себя. Тошнотворно. Видеть тебя не хочу. Открыл. Обида преданного Христа во взгляде, ненависть, негодование и отвращение. Иуда, продавший чудеса Спасителя за тридцать серебряников, тридцать ампул с ядом, убивающим святое, кается. Идет к кресту. Сам готов быть распятым. "Во что ты превратил меня?" Забыл, что вампиры в зеркалах не отражаются. *** Телеграмма. Родной, у тебя все хорошо? Как идет работа над репортажем? Ты получил прошлое мое письмо? Скажи, какие у тебя новости? Я не смогу спокойно знать, зная, что у тебя могут быть проблемы. У тебя достаточно денег? Знаешь, у меня все хорошо, я наконец-то начала ходить на те процедуры, что советовал врач, и чувствую себя уже лучше. У нас замечательная погода. Даже не охота возвращаться! Я очень жду твоего ответа. – Мама. *** прости меня прости прости простите все простите простите я не справился прости я виноват правда прости боже я не хотел я искуплю возьми возьми я перед всеми виноват заберите ее берите она мне не нужна в ней кто то есть. я понял я изменюсь я больше не буду никогда я понял я понял я понял понял прекратите убирайтесь *** вы меня слышите? *** так вчера болели руки *** а вдруг я к Нему не с теплом а с огнем? А вдруг я вдруг а вдруг вдруг я Его сжег *** я не могу не без яда я не могу без хищника без Него *** вру. просто не могу *** Почему Ты не пришел? Где же Ты? Каплями кислоты дождь прожигает кожу, плавит, оставляет борозды, слезы, капли, одежда прожжена сигаретой? каплей? слезой? Собирается под мостами, в лужах плавит мертвых птиц, сбились с курса, не попали на юг. Босыми ногами по лужам, обжигает пятки, лишь бы найти, лишь бы успеть, пока дождь не вымыл глаз, увидеть, осознать, разгадать. Где же Ты? Ковролин собирается под ногами, путается, идет волнами, кругами в чашке – каркаде? – хватает за ноги, стопорит, нет, не найдешь, беги. Беги! Преследователь свистом царапает ушные раковины, пробирается в слуховые каналы, остаётся жить в улитках, спиралях, кругах в бокале – вино? – уши забиты ватой, мерзко и громко копошится внутри, ищет выход, лапками, ножками, усиками, по ушам и глубже, внутрь, в мозг, между извилинами, вить гнезда. Громко. Празднует пропажу. Другой скалится острыми желтыми зубами, хохочет надрывно, трескается, рад обновке. Где же Ты? Бежит. Под пальцами плитка, холодная, грязная, мокрая, чувствует ее насквозь, чувствует каждую песчинку, вплетается в нее, как пальцами в волосы, холодная штукатурка заменяет ленты и нити, мраморным холодом забирается под рубашку. Выбивает кислотные капли. Где же Ты? Нужно скорее, скорее, скорее, времени чудовищно мало, крупица на краю перешейка песочных часов, упадет – взойдет солнце. Кожа вспыхнет, запузырится, сползет ненужным костюмом, сломаются заново кости, покинет тело каждый ужин в жизни. Слезы прожгут тропинки на скулах скелета, до мышц и глубже. У Него или меня? А в чем разница? Лишь бы найти. Где же Ты? *** Телеграмма. Я договорилась об обратном поезде. Я представить не могу, что у тебя происходит, и не хочу, мне и врачи запрещают, давлению, говорят, не способствует. Да много ли раз они видели у меня нормальное давление? Оно останется таким, пока ты мне не ответишь. Я очень хочу надеяться, что с тобой все в порядке, но буду очень расстроена, если ты просто так игнорируешь мои письма. Вспомни, пожалуйста, о том, что твоя мать – больная женщина. Я возвращаюсь в первых числах ноября. Прошу, ты только меня дождись! – Мама. *** Наконец-то в сознании. Наконец-то, пусть это и мучительно. Все боялся этого момента последние пару недель. Не зря, кажется. Мне мерзко, мерзко до тошноты, я не знаю где я. Вокруг лежат, сидят, переговариваются люди. Никто не заметил как я проснулся. Ничего со вчера не помню. Голова, по обыкновению, жутко гудит. В ушах звенит. При мне оказалась моя дорожная сумка, в которой я и нашел письменные принадлежности. Бумажника не обнаружил. Украли, по видимости, и ключ от квартиры, может выпал по дороге. А может я и его продал. Мысли путаются, думать невыносимо тяжело. Пишу, чтобы привести себя в сознание, чтобы если не ощущать, что жив, то хотя бы напоминать себе об этом. Пишу с трудом, руки не слушаются, болят. Закатал рукав, ужаснулся, на левой руке воспаления, кажется, фурункулы. Правый рукав закатывать не стал. Рубашка вся в грязи, лежу на каких то засаленных тряпках. Пахнет ужасно. Света в помещении практически нет. Где то в глубине комнаты на столе пара свечных огарков и горелки. Все стены в копоти и разводах. Не помню как здесь оказался. Растерян совершенно. Сучки и пятна гнили на досках, которыми обиты холодные стены, отращивают лапки. Противные, узловатые лапки, и бегут по углам. Может в этом месте и вправду водятся насекомые? Мне вдруг становится очень страшно. Я не люблю насекомых. Я ужасно боюсь насекомых. Я боюсь, что сейчас они залезут ко мне под кожу и начнут пить кровь, откладывать там яйца, множиться, возводить целые династии, рождаться и умирать. Будут копошиться у меня внутри, своими мерзкими колючими усами царапать стенки вен и артерий. Я уже чувствовал, как это происходит, я чувствую это прямо сейчас. Я ощущаю их крохотные, цепкие лапки, взбирающиеся вверх по моему позвоночнику вместе с мурашками, ближе к мозгу, в волосы, в рот. Я чувствую, как страх скручивает внутренности. Особенно желудок. Как же меня ужасно тошнит. Это, видимо, остаточное, хоть я и не помню, когда в последний раз ел. И Бог с ним. В поисках еды, может быть опрометчиво оставленной кем то без присмотра, я поднялся на ноги и прислонился к стене, улучшая себе обзор. Стоять очень сложно, невероятно сложно, никогда мне не было так сложно держать себя вертикально относительно пола с тех пор, как я выучился ходить. Я не знаю, как я сюда дошел. В слабом свете свечи мелькает знакомый силуэт. Я надеюсь, мне кажется. На счастье я не могу ничего вспомнить, но тревога подступает к горлу вместе с рвотными массами при виде этого силуэта. Скелетообразного, болезненного, обвитого лохмотьями и длинными спутанными волосами словно коряга в тине. С провалившимися глазами-ненастьями, в которых огонь свечки разгорается, разрастается, силится объять всю комнату, все здание, весь город, весь мир со злостью и отчаянием. Он, кажется, помнит. Ему, кажется, плохо. И мне плохо. И я его, кажется, вспоминаю. На языке вертится имя, вертится мерзкое чувство изжоги, вертится несказанное слово. Пусть мне покажется. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть мне покажется! Теперь я не один. Вспомнил, почему я здесь зачем пришел Забыть заменить перебить отпустить проститься наконец а получается только вспомнить. Ну почему он здесь? Сквозь запахи человеческих отходов и дурмана, влекущего, так же влекущего как дешевая старая женщина, азартная игра чужими картами, по чужим правилам, отвратительно и мерзко влекущего, совсем по-другому влекущего, пробиваются ростки медуницы. Ростки, кажется, иван-чая. Пахнет полем. И костром. Я протягиваю замерзшие руки к костру, подпаливаю манжеты рубашки, огонь пляшет у моего лица и лижет языками пальцы. Я боюсь обжечься, но там, в костре, потрескивают кости. Теперь я вижу эти кости. Они тлеют, обугливаются, пахнут медом и паленой плотью, прибитые к осиновым доскам. Мне нужно их достать. Я – шаман, эти кости – мои тотемы. Я поклоняюсь этим костям, как богам, моим языческим богам, незаменимым, всеобъемлющим; я не хочу, чтобы наступала зима, я не могу уйти от священного костра, в котором меня ждет мой Бог, принесший себя в жертву. Их священные костры не похожи на мой. Я слышу песни в весеннем лесу, а они слышат лишь предсмертные крики. Мы провожаем зиму, жертвами приветствуя тепло. Они отчаянно держат в своих уделах осень, красными одеждами пугая стужу. На красных одеждах не видно крови. А я? Цепляюсь за осень, встречаю весну. Где же мне место? Кажется, я все еще не отошел. Мысли роятся в голове, ищут выход из этого, какая странная шутка, желающего оказаться горящим, горящим как его кумир, как любимый, как, по видимому, Бог, как последняя ведьма, как убежденный еретик, желающего сгореть и рушащегося здания. Все равно, мне ничего из вышеперечисленного не удалось. Не хочу помнить этих имен, но забыть не могу. Не хочу, мне не дают. Ему, кажется, тоже не удалось. Лишь бы он меня не заметил. Внезапно меня объял такой животный страх, которого я не испытывал уже очень давно. Даже кровососущих, гниющих заживо насекомых я боюсь не так сильно, хотя, в сущности, между ними очень много общего. Этот страх всегда сопровождает его, где бы мы не встретились, этого человека, нет, не человека. Не человека. Почему он мне явился? Зачем он в этой душной, маленькой комнате, полной жалких людей? Зачем? Зачем? Зачем? Для чего мне все это снова? Я хочу забыть, отчаянно хочу, хотя вы уже заметили. У меня появилась мысль. Странная. Страшная, ужасная мысль. Как я ненавижу мыслить, как ненавижу свою голову, милостивый Боже. Страшно даже вымолвить это вслух. Проблема в том, что, в теории, подойдет любой носитель яда. Совершенно любой. Какая разница между аккуратно скользящими по шее ломкими пальцами, нежно отодвигающими волосы, приобнимающими за плечи, руками, которые так болезненно точно всплывают в сознании, и звериными когтями, впивающимися в плоть, ненавистным чудовищным оскалом у шеи, смрадным ледяным дыханием, холодными, презирающими глазами, в которых все еще бушует соленая горечь последней встречи, которые желают тебе долгой и мучительной смерти, болотным духом, утягивающим в беспамятство, совсем по другому тягучим и липким и мерзкими, мерзкими, мерзкими, подстать этому месту, повадками? Я убеждаю себя, что никакой разницы нет. Я не убедителен. Я ненавижу эту мысль. Я ненавижу это место. Я ненавижу Барона. Ненавижу вампиров, ненавижу костры, ненавижу насекомых, ненавижу наркотики, ненавижу притоны и поместья тоже ненавижу. Я хочу сгореть. Он хочет сжигать. В этом мы и расходимся, но общий язык нам найти будет просто. С вырванным сердцем, с разодранными душами, нецелые, неполноценные, мы умираем. Я ему не нужен. А вот он мне – да. Пусть он меня ненавидит так же, как и я его, мы слишком похожи. Или нет – с чего бы мне знать? *** Очнулся все там же. Не могу определить, какое сейчас время суток, сколько дней моего пребывания здесь прошло, спал ли я, или был без сознания, ел ли я, или все закончилось раньше чем я успел хоть что-то перехватить. Денег у меня нет. Комнаты, по видимому, тоже. Использую свой долгожданный проблеск рассудка, чтобы записать и упорядочить последнее, что я помню. Рядом с ним сидел кто-то сгорбленный, на вид еще темнее, еще скрюченнее. Темнее, потому что на его сваленных сальных волосах не играли багровые отсветы. Одежда не просматривалась в тени, за облаком дыма. Темнее, потому что в его глазах не плясали искры слабого пламени. Он курил, но тлеющий кончик сигареты почти не освещал его рук. У него были тонкие, тонкие руки. Костлявые, красные руки с негнущимися пальцами. Он был покрыт шрамами. Совсем свежими, гноящимися, пузырящимися ожогами. Кожа отслаивалась от его лица, капала с подбородка, падала на стол струпьями, шипела, бурлила. На его лице появлялись и исчезали вулканы. Ожоги. На долю секунды меня озарило счастье. Такое сильное счастье, которого не подарит никакой ядозаменитель, я был в этом уверен. Желудок рухнул, распластался по полу, вернулся на свое место и подкатил к горлу. Если бы меня стошнило, то стошнило бы от радости. Я зашатался и ухватился за край стола, липкий и грязный. Барон отошел на второй план. На третий, на четвёртый, на пятый, я забыл о нем, я был бесконечно рад, что я могу забыть о нем, рядом с Ним я мог игнорировать страх. Теперь я не один. Правда - правда - не один. Я подумал, что снова с Ним встретился. Что Он не просто выжил, что Он нашел меня, что Он не бросил меня. Такое счастье, которое возникает, когда понимаешь, что пришел к разгадке. Вот она, на ладони, перед тобой. Будто не тогда я разгадал секрет Его личности, не пару месяцев назад, будто только сейчас сложились пазлы. Вот Он, Он вернулся, Он понял, Он признал, Он увидел, что я без Него не жилец, Он будет со мной! Никогда Он не был предателем, не был чудовищем, а если и был, я прощу ему. Я думал, что прощу ему что угодно. Что никогда никогда никогда никогда не смогу держать на него зла, что теперь я уверился в том, что злиться мне не на что. Что возненавижу себя за злость. Что не имею права быть на него зол. Он ведь пришёл! Он ведь вернулся! Он сдержал обещание! Вот она, разгадка. Я был невероятно счастлив видеть эту безнадежно болезненную фигуру. Я был готов полюбить ее, какой бы безобразной она не была. В моей голове навсегда остался Его образ. Чистый. Тот, который я выдумал сам. Неужели мне составило бы труда выдумать его заново? Он ведь вернулся. Пьяным, смотря на пепел, ссыпающийся с Его сигареты на липкость стола, я ощущал такой восторг, будто случилось второе пришествие. Вот он, Святой Святых, мученик, снизошедший в обличии нехристя в такое злачное, гадкое, пакостное место, чтобы простить сбившимся с пути грехи. Чтобы простить мне грехи. Чем не библейская картина? Я ощутил на себе в тот момент взгляд каждого в комнате. Чуть ли не исповедь я начал сочинять. Что и прости ты меня, и извини, и в ноги упаду, и руки расцелую, и я не хотел, и каюсь, и каюсь, и каюсь, пожалуйста, прости меня, простите все, я слаб, я влюблен, я придумаю тысячу объяснений, я изменюсь тысячу раз, только ты меня прости. И он бы простил. И мы выбрались бы отсюда и вышли на свет. И он предстал бы мне в истинной личине, и солнечные лучи его бы не обожгли. И мы пойшли бы с ним… А куда же мы пошли бы? Поместье сгорело. Квартиры нет. Вот в тот момент и вспомнил. Вспомнил, как он извинялся. Потом вспомнил, что отвратителен ему. Как я перед ним виноват. Подумалось, что это все случайность. Конечно, наркотики мое восприятие затуманили – будь я трезв, перво наперво бы подумал, что мы встретились случайно. И было бы мне очень больно, что Он жив, что Он здесь, но на меня ему плевать, но я был бы более правым. С чего ему здесь быть? Он пришел за Бароном. Не просто же так он здесь сидит? Нет, не за мной пришел. Не мои грехи прощать. Мои непростительные. Окончательно мое счастье разбилось, когда едкий сигаретный дым перестал застить мне глаза. Темные волосы. Длинные, но недостаточно длинные, чтобы носить косу. А может и достаточно, откуда мне знать. Поднял на меня взгляд. Нет. Нет. Нет, нет, нет. Милостивый Боже, как же я мог спутать! Полынные огоньки в прорезях маски, ростки плюща, обвивающие колонны крыльца, рассветное солнце, продирающееся сквозь листву, пробирающееся через задернутые шторы, дорожная пыль, осевшая на обочинных травах, прибитая дождем, костры в весеннем лесу. Горящие против всяких законов природы отсыревшие доски, покрытые мхом. Как я мог! Как я мог забыть! Как я мог узнать его в другом! На меня через узкие окошки радужек смотрели тучи. Серое небо, мокрая, грязная вата, белки – рваные бинты с кровавыми разводами капилляров, зрачок – затмение. В его глазах не отражался огонь, там не было ни одного блика, там было влажно, темно и холодно. Там стояли слезы. Он плакал, солнцепоклонник, он отчего то сидел в темном подвале, он, может быть, тоже потерял свой дом. Потерял свое солнце. А солнце поцеловало его на прощание, да так крепко, что тот распрощался с кожей. Нашел таки перекупщика. Знаешь, мы все его ищем. Дневник. 30 октября. Все записи завтра сожгу, не хочу, чтобы их кто то увидел. Слишком я был откровенен для науки. Слишком честен для обыкновенного читателя. Жизнь моя переменилась. 31 октября. Нечисть просыпается. Репортаж окончен. Я жду тебя, Вереск. Я иду к тебе.