Свет маяка

— Извините, мы закрыты. Эрвин моргнул. С длинных ресниц сорвались капли, щёки стали мокрыми. А волосы вообще были хоть выжимай. И пиджак жалко, на блошином рынке днём с огнём такой не сыщешь. Поток его мыслей прервало напряжённое «Тц!», пришлось вернуться в бренный мир. — Эй, уважаемый… — повысил голос парень за стойкой и чуть тише добавил, — Уши что ль заложило? — Эм-м, нет, — стряхнул с себя мгновенное оцепенение Эрвин, — со слухом всё в полном порядке. А вот со временем… Парень ухмыльнулся. Вышло не зло, а, наоборот, очень даже понимающе. Эрвин тряхнул мокрой чёлкой — ещё больше капель осыпалось на побледневшее от холода лицо. Он неловко переступил с ноги на ногу, словно вмиг ощутив себя слишком большим и неуклюжим для этого места — компактной и стильной кофеенки прямо через дорогу от университета. Ни капли от безлико-вышколенного «Старбакс», нотки ретро и домашнего уюта. Эрвину такое по душе. — Блин, — протянул бариста, бросив тоскливый взгляд за окно. Дождь, рассвирепев, швырял в стекло потоки воды. Казалось, это продлится бесконечно. — Понимаю… Последняя электричка ушла. Попадос. С этими словами он развёл руками и устало облокотился о столешницу. Эрвин растерялся на секунду, осознав-таки, что без остановки пялится на него. От парня веяло чем-то до безумия знакомым, но в то же время отчаянно новым. Он — маленький, но язык не повернётся назвать хрупким, похожий на внимательную птицу — смотрелся тут, среди дерева, кирпича, пледов и панорамных окон, очень гармонично. Как та пресловутая изюминка, которой, по мнению Эрвина, частенько не хватало похожим как две капли воды кафешкам. Неожиданно, вместо того, чтобы выпроводить позднего гостя обратно под дождь или жирно намекнуть вызвать такси, этот хмурый парнишка решительно развернулся к рабочей зоне, сдёрнул с крючка тёмно-коричневый фартук и бросил через плечо: — Садись, раз пришёл. Не выгонять же тебя… Щас кой-чего сделаю, погодь. Голос его звучал приглушённо из-за шума разбуженной кофемашины. Эрвин, как заворожённый, послушался и, стянув пиджак с подмоченной репутацией и убрав вместе с потёртой «почтальонкой» на вешалку, устроился прямо за стойкой. Сидеть на высоком стуле было непривычно, зато вид на бариста открывался преотличный. Эрвин не знал, сколько прошло времени, да он и рад был потерять счёт минутам. Лишь бы смотреть на то, как движется этот парень. Вот он тянется к верхней полке навесного шкафчика за круглобокой банкой, полной кофейного зерна. Вот уже оглушительно поёт кофемолка, а пространство вокруг них с Эрвином наполняется чарующим запахом. Эрвин прикрыл глаза и втянул ароматный воздух, чтобы как следует распробовать. Рядом мягко хмыкнули, и этот лёгкий звук утонул в деловитом бормотании кофемашины. Эрвин поспешил открыть глаза, обидно было бы пропустить всю магию, которую творил сейчас этот парень. И творил, надо заметить, для него одного. Да, бесполезно отрицать — Эрвин был романтиком до мозга костей. Парень натурально порхал между кофемашиной, маленьким холодильником, полками со специями и какими-то незнакомыми Эрвину баночками, каждое его движение было выверенным и экономным — ничего лишнего. Так и шло на ум сравнение с отлаженным механизмом; Эрвин усмехнулся своим мыслям: а ведь и правда! Кофейня, словно маяк для заплутавших кораблей, зажгла свои окна специально для него — Эрвина Смита, аспиранта-историка, который слишком часто терял счёт времени, уносясь вдаль по волнам памяти столетий. А этот красивый маленький бариста — шустрый, умелый и ловкий — сердце маяка, что светит вопреки любой непогоде. Улыбка тронула губы Эрвина, а следом на столешнице перед ним появился стакан. — Вот, — парень аккуратным движением, чтобы не потревожить идеальную поверхность кофе, пододвинул напиток прямо Эрвину в руки. — Ну-ка, пробуй. Эрвин обхватил обеими ладонями простой белый керамический стакан. Ладони приятно окутало теплом — не горячо, в самый раз. Приглушённо-золотистая пенка манила поскорее коснуться кромки стакана губами. Что Эрвин и сделал, с блаженным выдохом прикрывая глаза. Он уже вроде бы согрелся, но всё равно чего-то не хватало. И вот он — недостающий кусочек пазла. Первый глоток похож на всё сразу: на долгожданное возвращение домой после разлуки, на первый поцелуй солнца после зимней стужи, на тёплый плед, который опускается на плечи… Что? Тонкие руки поправили клетчатый икеевский плед и исчезли. Эрвин решил на миг, что он всего лишь задремал в метро, и всё это ему только снится: и бариста, неожиданно гостеприимный для такого хмурого птенчика, и горьковато-пряная сладость кофе на языке, и мягкие объятия пледа… И станцию свою Эрвин уже, разумеется, проехал. Но как же не хочется просыпаться… — …Э-эй! — Низкий голос с ноткой тревоги вернул Эрвина на землю. — Алло? Ты там живой вообще? Для верности парень осторожно тронул его за запястье, но тотчас же отнял свою руку. Осталось лишь смутное, почти фантомное касание. Эрвин открыл глаза. Открыл и мигом рухнул, очертя голову, в серебристую гладь глаз бариста. Чёрная рваная чёлка оттеняла бледную от природы кожу, глубоко посаженные внимательные глаза глядели прямо в душу, до самого дна пронзали. Вдруг очень кстати вспомнилась строчка песни, и Эрвин понял, что пропал. «Пропал», «потерял голову», «попал под чары» — да назовите как хотите. Мир сузился до пары серых глаз напротив и шелковистого кофейного послевкусия на губах. Эрвин Смит собрал все киношные клише, ну просто победитель по жизни. Парень, тем временем, испытующе глядя, ждал реакции. На кофе ли, на свою ли реплику, а может на то и другое разом. Эрвин застыл, едва успев сделать первый долгий глоток, а после ещё два — коротких и торопливых. — Ну уж нет! — строго заявил бариста, перегнувшись через стойку, чтоб оказаться ближе к Смиту. Тот вздрогнул, но кофе не разлил. Держал стакан как драгоценность. Парень, сверкнув коротким именем на бэйдже («Леви» — успел прочесть Эрвин), с укоризной качнул пальцем перед носом Эрвина. — Кто так кофе пьёт? Эрвин совсем уж смутился и тихо уронил: — Я… Парень («Леви», мысленно поправил себя Эрвин) упёр руки в боки и цокнул языком. Эрвин едва сдержал смешок: ну ведь вылитая его первая учительница, сейчас того и гляди отчитает. Леви отчитывать, кстати, никого не собирался; он мягко вздохнул и, закатив глаза, произнёс: — Всему вас учить надо! Значит так… Чего ты сжался весь? Эрвин даже не заметил, как напряжён. Леви хмыкнул и махнул узкой ладонью, словно стряхивая что-то, и добавил: — Не съем же я тебя. И Эрвин, поведя плечами под пледом, попытался расслабиться. Получалось с трудом. Леви вздохнул коротко и продолжил, уложив обе ладони на край столешницы, опираясь на них всем весом: — Теперь повторяй за мной. Два вдоха, два выдоха. Ну-ка, вместе. Воздух настойчиво и знакомо вливался в лёгкие, снова щекоча рецепторы ароматом свежего кофейного зерна. Эрвин сам не заметил, как опять закрыл глаза, позволяя горьковато-терпкому запаху проникать глубоко сквозь поры, касаться каждой клеточки. К нему примешивалась спокойная нежность взбитого молока и толика специй, в носу приятно защипало, и Эрвин по-детски зажмурился, задерживая дыхание, чтоб не чихнуть. — Вот так… А теперь, — голос Леви оказался вдруг очень близко, — пей. Но очень медленно. Эрвин послушался. Кофе уже успел чуточку остыть, но это ему ничуть не повредило. Наоборот, первая, хоть и ненавязчивая горечь, растворилась в пряной сладости, которая раскрывалась постепенно, с каждым осторожным глотком. Эрвин смаковал напиток, да так увлёкся, что не заметил, как Леви на него глядит. Тот уставился с восхищением, достойным художника, который с ослепительной искрой во взгляде наконец понял — вот он, ни с чем не сравнимый идеал. Серая дымка глаз вспыхнула радостным оживлением, и Леви на миг весь аж расцвёл. Допив, Эрвин опустил стакан на стойку и, наконец, поднял взгляд на замершего в ожидании Леви. — Это было… Это что вообще такое? Леви снова вспыхнул и подался ближе: — Скажи же! Ощущения вообще не те! А всё, потому что… А дальше Эрвин уже не слушал: Леви принялся путано, словно на иностранном языке объяснять какие-то тонкости приготовления напитка. Он сыпал терминами, смешно и мило морщил нос, пару раз даже расщедрился на короткую, одним уголком губ, улыбку, а Эрвин кивал, не особо вникая. Потому что с замиранием сердца ловил каждую эмоцию на лице напротив. Потому что боялся — вот, ещё слово, и магия рассеется, и Леви снова спрячется в свою скорлупку. Дождь кончится, и плед станет не нужен. Свет этого маяка погаснет, и Эрвин очнётся уже в пыльном салоне такси. А кофейня, напитанная ароматами кофе и специй, сгинет среди обрывков его снов, и только. — …вин! Эрвин! Кто-то вполголоса звал его по имени. Мизинцем Эрвин ощутил лёгкое касание, по тылу ладони скользнули прохладные пальцы, обхватили широкое запястье, сжали уверенно и настойчиво, а затем пропали. Толчок, скрип вагона, и Эрвин вынырнул из туманящей мозг дремоты. Рядом сидел Леви, их ладони почти касались друг друга самым краешком. Мир снова обрёл цвета, объёмы, запахи и звуки; вагон метро мчал их домой, в скромную съёмную квартирку на набережной, но в воздухе ещё чудился отголосок дождя и самую малость — запах кофе, терпкая горечь зёрен и мягкая сладость молока. — Почти приехали, соня. Следующая — наша. Слуха вновь коснулся самый родной на свете голос, и Эрвин, поддавшись порыву, нежно обхватил мизинчик Леви, погладил. Ему и смотреть не надо, чтоб увидеть, как розовеют у Леви кончики ушей. Пряча улыбку, Эрвин отвернулся к окну. Свет маяка ему не приснился.