Аварийное освещение

Он опять в этом лифте. Воздух тяжелый, лампа, включившаяся сразу после падения (папа говорит, это называется «аварийное освещение». Вводится в действие в чрезвычайных ситуациях, когда основная система повреждена или вышла из строя) заливает кабину тусклым желтым светом. В полумраке вцепившиеся друг в друга мужчины похожи на друзей, встретившихся после долгой разлуки. Пистолет оттягивает ладонь, тяжелый, холодный. Пальцы сжимаются вокруг рукояти. Майлз заводит руку за шею, к затылку , коротко размахивается и швыряет его перед собой — прямо в спину обтянутую голубой рубашкой. — Не трогай папу! Он не хочет, чтобы кто-то пострадал. Он не такой, как все эти люди, которых папа наотрез отказывается защищать в суде. Он хочет, чтобы все было хорошо — у него, у папы, даже у мужчины в голубой рубашке, он был таким добрым, даже пытался отвлекать Майлза разными историями, но когда воздух стал тяжелым на его место пришел кто-то другой. Выстрел. Крик. Майлз открывает глаза. Руки холодные, на лбу выступает противный липкий пот, сердце колотиться где-то в горле — как всегда после кошмаров. Или нет. Что-то не так. —Выспался? — знакомый голос раздается за секунду до того, как Майлз начинает ощущать чужое присутствие. Манфред ( у Майлза есть разрешение называть приемного отца по имени, но он пользуется им только в своей голове, потому что так удобней) сидит в кресте у изголовья и смотрит на него так, как смотрел на Франциску, когда она полезла в платье полезла на дерево, запуталась в юбке и чуть не упала. С упреком и досадой, может быть немного с беспокойством. И Майлз вспоминает. Вспоминает что было вчера или … какой сейчас день? У него такое ощущение, что он спал очень долго, как тот человек, который встретился в лесу с эльфами. — Дурь с таблетками сам придумал или надоумил кто? — сухо спрашивает Манфред, пересаживаясь на кровать. —Сам,— быстро отвечает Майлз. Спутанные волосы прилипают к лицу, и голос звучит как-то жалко. Он опускает голову, но все равно всей кожей чувствует внимательный взгляд Манфреда — Ты хоть понимаешь, что чуть не умер? Оно того стоило? Майлз чувствует, как в груди закипает протест. Что он может знать? Да, Манфред хорошо о нем заботиться, он поселил его в этой большой светлой комнате, оплатил лучшую школу в городе (хотя старая все равно нравится Майлзу больше), но что он может знать? — Мне … иногда снятся плохие сны, сэр,— коротко отвечает он, — я просто боялся кого-нибудь разбудить. Он не знает, кричит он во сне или нет, но учитывая, с каким беспокойством Ракета вылизывает ему лицо — все-таки кричит. Хорошо, что стены здесь толстые. Над головой раздается раздраженный вздох. — Хватит уже, мальчик. Ты ни в чем не виноват. Майлз вздрагивает, комкая простыню. Он прячет этот страх далеко-далеко, в укромном уголке который создал в больнице, когда пытался уложить в голове, что папы больше нет. И от того, с какой легкостью и небрежностью Манфред вытаскивает его наружу, становится слегка не по себе. Правду что ли говорят, что он не проиграл ни одного дела, потому что умеет читать мысли преступников? Он находит в себе силы заглянуть в лицо Манфреду и почти с вызовом спрашивает: — Откуда вы знаете? Вас там не было! Он бы все в этой жизни отдал за свидетеля. Кого-то кто сказал бы: «Пуля попала в стену, я все видел своими глазами». На секунду лицо Манфреда становится совсем страшным, а в глазах загорается опасный огонь. Майлз живет под его опекой всего месяц, но уже успел уяснить, что Манфред фон Карма не тот человек, с которым можно разговаривать таким тоном. А еще он вправе ждать других слов от ребенка, который чуть не отравился по собственной дурости. Снотворное Майлз украдкой забирает с собой из отцовского дома. Никто не лезет к нему в рюкзак, поэтому он просто заворачивает ярко-оранжевую банку в свитер и прячет на самом дне. Он до последнего надеется, что никакие лекарства ему не понадобятся, но кошмары, которые начались еще в больнице, становятся все ярче и злее. В темноте раздается выстрел. Папа опускает окровавленную руку ему на голову и ласково спрашивает: «Майлз, если меня убил не ты, то где же вторая пуля? Найдешь ее для меня?». Ее лицо белое, глаза затянуты мутной пленкой, а улыбка кажется нарисованной. Это снотворное для взрослых, поэтому Майлз начинает с половины таблетки — и это помогает. Правда голова на следующий день пустая и тяжелая, и на домашнее задание уходит больше времени чем обычно, особенно на математику — Майлзу приходится несколько раз перечитывать текст задачи, чтобы понять о чем она вообще, но это работает. Какое-то время. Потом дозу приходится увеличить — сначала целая таблетка, потом полторы, потом две. Большую часть дня Майлз чувствует себя сонным и вялым, но по крайней мере мертвый отец больше не приходит к нему по ночам — а все остальное не важно. В тот день он долго говорит по телефону с Фениксом, а потом помогает Франциске собирать кукольный домик (семнадцать комнат, почти как в поместье), а вернувшись к себе осознает что не помнит пил он сегодня таблетки или нет. Обычно Майлз делает отметку в календаре — просто перечеркивает дату черным маркером (учитель психологии рассказывал, что это признак плохого отношения к жизни и в случае с Майлзом он не так уж и не прав), но за сегодня пометки нет, значит Майлз забыл про нее либо про снотворного. После недолгих размышлений он решает, что все-таки второе, выпивает свои две таблетки (совсем мало осталось, надо думать как достать новые) и спит так крепко, как никогда в жизни. Кошмары не мучает — разве что в какой-то момент появляется Франциска, которая кричит на него и бьет по щекам, но это почти не больно и совсем не страшно. — Простите, сэр,— сбивчиво Майлз,— Спасибо, что спасли меня. Манфред слегка поджимает губы, но его взгляд смягчается. — Благодари врачей, которые промыли тебе желудок. И свою сестру, если уж на то пошло. Это она вызвала скорую. Лично я вернулся домой за полночь — а тут такой подарок. — Простите,— повторяет Майлз. Чувство вины накатывает на него снова — на этот раз в полную силу. — Не извиняйся,— отрезает Манфред и неожиданно опускает ладонь ему на голову. В отличие от мертвеца у него теплая и тяжелая рука. Майлз прикрывает глаза, растворяясь в прикосновении, и почему-то чувствует себя предателем. Совсем чуть-чуть. — Просто запомни — твоего отца убил судебный пристав по имени Янни Йоги,— тихо продолжает Мафред,— То, что его оправдали, ничего не значит. Из-за таких как Роберт Хаммонд правосудие не может дотянуться до всех. — Как можно защищать убийцу, если ты знаешь что он убийца? Папа бы не за какие деньги. На веках набухает влага, Майлз с силой прикусывают губу и говорит себе: « Ну уж нет. Не перед Манфредом. Вообще не перед кем, никогда. Тебе уже девять, ты взрослый». — Если бы все адвокаты были такими как твой отец, это был бы идеальный мир, мальчик. Но вышло иначе. Кому-то важно выиграть дело, кому-то — наказать виновного. Посмотрим, какой путь выберешь ты. Майлз качает головой. Он конечно сохранил значок отца, но он не уверен, что ему нужен свой собственный. Не после DL-6. — Я хочу быть как вы,— говорит он, цепенея от собственной храбрости. Признание вырывается как-то само собой, неожиданно, хотя в последнее время Майлз думает об этом все чаще и чаще. Думает, что если бы обвинение представлял Манфред, человека в голубой рубашке, Янни Йоги, оказался бы там, где должен был — в камере смертников. Манфред не похож человека, которого волнует слава или деньги. Майлз и вправду хочет быть как он. Сильным. Уверенным. Без сомнений и страхов. Полезным. Какая-то его часть его сознания готова к тому, что Манфред сейчас встанет и уйдет, осыпав его напоследок насмешками: «Ты? А научиться летать ты часом не хочешь?». Но Манфред сидит неподвижно, не убирая руку с его головы, и смотрит куда-то внутрь себя. — Посмотрим, — говорит он наконец. — Грегори Эджворт был одним из самых умных людей, которых я знал. Будем надеяться, что баловство с таблетками это исключение, а в остальном природа на тебе не отдохнула. Об этом пока рано судить, но уже через пару лет станет понятно. — Да сэр,— говорит Майлз и широко зевает, начисто смазывая торжественность момента — хорошо хоть удается вовремя прикрыть рот ладонью. — И вот еще что. Есть доктор, с которым можно поговорить о твоих кошмарах. Завтра он будет здесь. Если тебе не понравится, больше ты его не увидишь. Но попробовать стоит. — Да, сэр,— говорит Майлз и снова зевает,— можно я посплю? Хочется… — Так ты все-таки не выспался? — с легкой насмешкой приподнимает брови Манфред,— или под таблетками не считается. Ну давай. Майлз всегда чувствует себя слегка неловко в его присутствии, но сейчас ему тепло и спокойно. Засыпая, Майлз неосознанно сжимает его руку — чтобы никуда не ушел. И он не уходит. *** Он опять в этом коридоре. Темнота обступает его со всех сторон, где-то на другом конце моргает лампа аварийного освещения, перед лицом разъезжаются двухстворчатые двери. Манфред сглатывает и делает шаг назад. Он знает, что будет дальше. Он видел этот сон уже тысячу раз. Из лифта навстречу ему шагает мертвый Грегори Эджворт. В груди зияет огромная дыра, разбитые очки висят на одной дужке, вместо глаз два черных провала. Перепачканные кровью губы растягиваются в кровожадной улыбке, которую невозможно было представить на его лице, когда он был жив. Манфред беззвучно кричит, когда сильные твердые пальцы впиваются в рану на плече, разрывая плоть. Хочется ударить мертвеца или хотя бы оттолкнуть, но тело не слушается, голос не слушается, разум тоже отказывается принимать тот факт, что это просто кошмар, один из многих. — Вот,— изо рта Грегори тянет гнилью и мокрой землей. В тот день, когда его похоронили шел дождь. Он вкладывает в ладонь Манфреда окровавленную пулю,— передай Майлзу. Он ее ищет. Манфред отодвигает пустой бокал. — Еще вина. Шато Лафит, красное. Дворецкий коротко кланяется и бесшумной тенью выскальзывает из столовой. Пока его услуги не требуются, его не видно и не слышно — как и любого хорошего дворецкого. Зато кое-кого другого слышно лучше, чем хотелось бы. — Сэр, — голос Майлза, мягкий, будто извиняющийся за что-то звучит как гром среди ясного неба,— может быть лучше чай? Манфред поднимает на него удивленный взгляд. Это первый раз на его памяти, когда Майлз осмеливается ему возражать. Их жаркие дискуссии о спорных местах в уголовном праве — не в счет. —Если бы я хотел чай, я бы сказал «чай». Я знаю это слово, — говорит он,— и за ужином я всегда пью вино. В чем проблема, мальчик? —Ни в чем, сэр,— Майлз спокойно выдерживает его взгляд,— просто мы завтракаем. Манфред произносит несколько крепких слов — про себя разумеется. Никакой нецензурной лексики под этой крышей — это правило придумал еще его дед. Ничего удивительного. Он опять заработался, лег засветло, вот и перепутал день с ночью, «потерялся» как говорят в народе. — Даже если так — я могу решать что мне пить, будучи всего лишь хозяином этого дома? — холодно спрашивает Манфред,— у меня был тяжелый день. Он успевает обругать себя за эту фразу еще до того, как произносит последнее слово. День был такой же как обычно — за исключением того, что Манфред работал из дома, плечо болело сильнее обычно, но какого дьявола курица вообще оправдывается перед яйцами? Майлз смотрит на него с непонятным выражением и тихо произносит. — Просто это очень хороший чай. Манфред прикрывает глаза. Мало он сегодня спал, мало. Голова болит. — А Шато Лафит — очень хорошее вино. Через пару лет попробуешь. Дворецкий наполняет его бокал в гробовой тишине. Майлз сосредотачивается на отбивной, Франциска тоже сидит, уткнувшись в свою тарелку и это тоже странно, обычно она болтает без умолку — про конную школу, про одноклассниц, про планы на выходные. Перед тем как уйти к себе в кабинет (странно, вчера он провел за рабочим столом почти девять часов, но мало что сделал) Манфред задерживается у бара и выбирает себе еще бутылку. Это на вечер. Ну, или учитывая что сейчас утро — на день. *** Запах мокрой земли забивает ноздри, пальцы мертвеца все глубже погружаются в рану, и Манфред не может ничего сделать, он умирает, умирает, умирает. Манфред подскакивает на кровати, словно пытаясь убежать. Осознание того, что это очередной кошмар приходит далеко не сразу. Голова раскалывается, со лба катиться пот Тело ломит, кровать кажется непривычно жесткой, в спальне почему-то очень холодно. Плечо дергает от боли, но к этому он почти привык. Привыкнуть к визитам Грегори Эджворта не получается никак, и только алкоголь помогает хоть как-то решить проблему. Манфред поправляет одеяло, мокрое от его пота и оглядывается по сторонам. Кровать жесткая, потому что он не кровать, а диван в его кабинете, одеяло вовсе не одеяло, а плед из гостиной, а холодом тянет из приоткрытого окна. Манфред тяжело садиться, кутаясь в плед, и пытается восстановить события вчерашнего вечера. Вот он сидит и работает над делом Френки «Сказочника» Миллера, известного брачного афериста (двадцать новых жертв и личное дело длинной с километр) вот говорит с Гантом, отмахиваясь от приглашений на рыбалку «Фред, тут все элементарно, просто стоишь и держишь удочку за тот конец, где нет крючка», опять работает… Выходит, в какой-то момент он просто ложится на диван и отключается Манфред плотнее запахивает плед (все равно холодно) раздраженно добредает до окна и закрывает его одним резким движением. Вчерашняя бутылка стоит на столе почти нетронутая. Почему тогда так болит голова? Погода? Старость? Что? Ладно, он подумает об этом потом, возможно запишется к врачу, а пока нужно вернуть вино обратно в бар — Манфред ненавидит беспорядок, а горничная должно быть решила его не беспокоить. Он запускает руку в карман рубашки (даже не разделся вчера, только обувь снял, вот это сморило) и замирает, когда пальцы загребают пустоту. Причина, по которой он теперь ключ от бара при себе очень проста — кажется кто-то в доме решил, что он не умеет считать. Сначала пропадает коллекционный коньяк 1790 года — Манфред не любит крепкие напитки, и держит его просто для гостей. Потом виски, рождественский подарок Ганта. Кто-то из прислуги потерял страх или Майлз решил отпраздновать грядущее в колледж — Манфреду одинаково неприятно и то и другое. В его доме не принято брать чужое без спроса, даже если это касается членов семьи. Особенно Майлза. О том, что у него плохие гены со стороны отца Манфред узнает, когда в его руки попадает заявление на усыновление. С пометкой «ненадежный опекун». Сестру Грегори Эджворта — неприметную, еще очень молодую, но откровенно плохо выглядящую женщину он потом видит на похоронах. Ее платье, пальто и туфли кажутся очень дешевыми. Как и фляга, к которой она украдкой прикладывается в церкви. — Вы будете заботится о нем? — спрашивает она, когда заканчивается служба, — у него аллергия на шиповник. И кажется на рыбу. Грегори бы сказал точнее. Манфред едва заметно морщится — сквозь запах цветочных духов и лака для волос отчетливо прорывается аромат алкоголя. Хотя, нет, аромат это про нормальные напитки. Духан. Вонь. Не говорить же ей, что он и не собирался этого ребенка себе — но и ей тоже не отдаст. И тому странному долговязому парню, который с какой-то радости объявил себя наследником Грегори Эджворта — тоже. Хватит с него бюро и шляпы. Он подержит Майлза у себя, но рано или поздно (что-то подсказывает, что скорее рано) найдет ему нормальную семью. Вернее, найдет человека, который займется этим вопросом. Голова взрывается болью и Манфред возвращается обратно к дивану. Надо посмотреть между подушек, наверняка ключ где-то там. — Сэр, вы проснулись? — приветствует его знакомый голос. — Ты почему не на занятиях?- тянет Манфред, прикрыв глаза. — Так каникулы же, сэр. Майлз нарисовывается перед ним с подносом в руках — он все-таки притащил свой чай, и еще что-то. Манфред вытягивает шею. — Это хаш,— поясняет Майлз и опускает поднос на журнальный столик,— суп из телячьих ног. Помогает от похмелья. Манфреду хочется ударить его по губам — так, чтобы ладонь обожгло. У него есть все основания гордиться своим приемным сыном: он лучший на курсе, он великолепно играет в шахматы, он учит сразу два языка. Учителя его обожают, а Манфред … а Манфред всегда готов спустить его с небес с землю. Даже сбросить. — Ты не рано ли начал мне хамить? — холодно спрашивает он. —Лучше рано, чем поздно,— отвечает Майлз и бросает на него красноречивый взгляд — то ли испуганный, то ли виноватый,— Сэр, вы же спиваетесь. Манфред смеется, хотя сейчас это нехитрое действо отдается болью в глубине черепа. Прокуроры спиваются, да. Не так часто, как полицейские, но все равно. Работа такая. Нервная. Сложная. Все время приходится иметь дело с идиотами. А еще насильниками, маньяками, убийцами и педофилами. Но все это про других прокуроров, не про него. Манфред фон Карма совершенен. — Глупости. Не больше трех бокалов в день. —Не меньше трех бокалов за ужином,— безжалостно уточняет Майлз,— А потом продолжаете в кабинете. Когда к вам приходят гости, вы первым делом предлагаете им алкоголь. И наливаете себе не зависимо от того соглашаются они или нет. — Гант донес? — усмехается Манфред. Хотя Деймон Гант, которого он знает никогда не откажется промочить горло, особенно за чужой счет. — Он беспокоится,— уклончиво отвечает Майлз,— Мы все беспокоимся. — А на переговоры прислали тебя? — Манфред привычно ухмыляется, хотя абсурдность происходящего кружит ему голову. Он не алкоголик. Алкоголики не делают карьеру. Алкоголики не выигрывают все дела за которые берутся, в течении сорока лет. Майлз устраивается у него в ногах и отрешенно смотрит перед собой. — Просто я видел, как это начинается. И чем заканчивается. Тетя… когда я был маленьким папа все время отбирал у нее бутылки. Перевез ее в наш дом, чтобы за ней присматривать. Однажды она ушла в магазин и забыла запереть калитку. Я вышел и чуть не попал под машину. — Ключ от бара ты взял? — мрачно спрашивает Манфред,— Коньяк и виски тоже твоих рук дело? Решил все перетаскать от греха подальше? Майлз роется в карманах жилетки и кладет ключ вкладывает ключ ему в руку. — Это ваш дом, сэр. Что до коньяка. Вы вообще помните, что и в каких количествах вы пьете? Вопрос вышибает Манфреда из колеи. У него идеальная память, он хоть сейчас может назвать дату своего первого процесса, цвет одеяла, в котором Франциску забирали из роддома или дату рождения последней жертвы Франки «Сказочника» Миллера. Майлз встает и бредет к его столу — Манфред не сразу понимает зачем. Из мусорного ведра одна за другой появляются бутылки. Одна. Вторая. Третье. Четвертая. Майлз выстраивает их на столе одну за другой словно какое-то зловещее войско, а потом отступает в сторону, будто приглашая Манфреда полюбоваться. — Горничная обычно все выбрасывает к вашему приходу, но сегодня… я попросил ее взять выходной. — Что еще ты сделал? — Манфреду не хочется задавать этот вопрос, и еще меньше хочется слышать ответ, но к себе он относиться еще безжалостней, чем к преступникам, которых отправляет на виселицу,— наркологическая бригада уже дежурит у дверей? Майлз пожимает плечами. — Накрыл вас одеялом. Открыл окно. Сказал Франциске, что у вас разболелось плечо и беспокоить вас не надо,— он молчит какое-то время, а потом добавляет как будто бы с неохотой.— Сэр, вы кричите по ночам. — Ты ведь не предложишь об этом поговорить, правда? — А почему бы и нет? Я большой специалист по кошмарам, помните? — невесело усмехается Майлз, — могу защитить диплом на эту тему. — Лучше сосредоточься на другом дипломе,— советует Манфред,— и вообще на учебе. Я не пропаду. Мальчишка светлеет лицом, и от этого на душе почему-то становится спокойней. — Значит сегодня все-таки чай? — Сам пей свой чай,— ухмыляется Манфред,— Но от чашки крепкого кофе не откажусь. — Я принесу,— с готовностью подрывается Майлз. Манфред задумчиво смотрит на закрывшуюся дверь. Когда он успел стать таким родным? Да, Манфреду все еще непонятно, какого черта он в какой-то бросил эту затею с поиском приемной семьи и все-таки оставил его себе. Да, он времена бесит до белых глаз, но когда он успел стать таким родным? Он переводит взгляд на пустые бутылки и в голове снова всплывает образ сестры Грегори Эджворта: раскрасневшееся лицо, дрожащие руки и фляга, время от времени появляющаяся из сумки. Знакомься, Манфред, это твое будущее. Очень скоро бы тоже прикладываться к спиртному прямо перед заседанием, и пусть твоя фляга будет очень-очень дорогой, исход все равно один. Манфред достает из кармана этот новомодный мобильный — подарок детей на Рождество, который он так и не освоил — и по памяти набирает номер Ганта. Так с какого там конца держатся за удочку?